Андрей Посняков 
Красный Барон

Пират – 1

«Андрей Посняков  «Красный Барон»»: Ленинград; СПб.; 2013
ISBN 978-5-516-00098-0
Аннотация

На дворе — самое начало восемнадцатого века, война за Испанское наследство, и наш современник, Андрей Громов, ведет своих верных друзей в бой!
Отдыхая в небольшом городке на побережье Испании, Громов никак не мог предположить, чем обернется для него случайная встреча с экипажем красивого парусника под названием «Красный Барон». Спасая любимую девушку, Андрей оказался в прошлом, где не только выжил, но и многого достиг, кроме могущественных врагов и завистников, обрел новых друзей… и любовь. Барселона, Флорида, Южная Каролина… и всюду — грохот корабельных орудий, наполненные ветром паруса, звон клинков. А еще — интриги, предательство, подлость — и вера в друзей, и в любовь.

Андрей Посняков
КРАСНЫЙ БАРОН

Глава 1
Калелья
Красный Барон

Они взяли велосипеды напрокат, в том же отеле, где и жили, — «Плутоне», улица Сан-Жозеп, Каталония — Калелья. Влада не хотела «тащиться», как она выражалась, на электричке, а ее спутник, Андрей, вовсе не собирался брать напрокат авто. Хватит, накрутился баранку дома, сюда не работать приехал — отдыхать!
— Да-да, до вечера как раз хватит, — Андрей улыбнулся девушке-портье — та понимала по-русски, впрочем, как и многие здесь, на побережье, давно уже облюбованном русскими курортниками-туристами.
Калелья — обычный приморский городок, не слишком маленький, как, скажем, соседний Сан Пол де Мар, но и не такой большой, как — чуть подальше, в сторону Барселоны — Матаро, с узенькими улочками, старинной каменной церковью Святых Марии и Николая, узкой железнодорожной веткой и, конечно же, песчаным пляжем, нынче — в середине сентября — все еще полным отдыхающих. Правда, кроме русских, никто из местных купаться уже не рисковал, температура воды — всего-то двадцать градусов — жуткий холод!
— Влада! — выводя велосипеды на улицу, молодой человек обернулся. — Так идешь или что?
— Да, жди, дорогой, — донеслось в ответ.
Что-то ее задержало на рецепшене или, скорее, в сувенирной лавке — верно, опять себе ерунду какую-нибудь покупала — ну сколько можно уже? Нет, денег-то не жалко, не в этом дело, просто… Просто Андрей в который раз пожалел уже, что взял с собой эту… ну не то чтоб глупую, а как помягче сказать… интеллектом Влада явно не блистала, причем этим даже гордилась, была «как все». Любимая ее фраза — «как все»! Но девчонка красивая, этого не отнять — этакая юная синеглазая бестия, с длинными каштановыми волосами и фигуркой, на которую облизывались многие. Вот и сейчас, едва только Влада показалась в дверях — в белых коротких шортиках и клетчатой, завязанной на животе узлом рубашке, — двое проезжавших на скутере подростков разом повернули головы.
— На дорогу смотрите, — хмыкнул им вслед Андрей.
Высокий, мускулистый, подтянутый, с копной густых темно-русых волос и вечно холодным взглядом серо-голубых глаз, молодой человек и сам смотрелся неплохо, вообще вдвоем с Владой они составляли на редкость красивую пару. Жаль вот только внутренний мир был у обоих абсолютно разным!
За свои двадцать семь лет Андрей, Андрей Андреевич Громов, бывший аспирант и почти кандидат наук — уже довольно много успел: послужил в армии, окончил университет, написал диссертацию на актуальную в узких научных кругах тему «Крестьяне-отходники Тульской губернии в русской революции 1905–1907 годов», женился… И вот тогда пришлось бросить и диссертацию и университет — жить-то на что-то нужно, тем более содержать молодую и красивую жену — яркую голубоглазую блондинку Лену, женщину, в отличие от предвзятых представлений о блондинках, очень умную, властную и себе на уме. Андрей тогда и открыл транспортную контору — на паях с женой, а денег заняли у тестя, человека довольно прижимистого, из тех, кто никогда ничего даже в самой малости не упустит. Вот и доченьке с зятем денежки он не просто так дал, а под проценты, не такие, конечно, как в банке, но все-таки.
Громов пахал за двоих, за троих даже — и переговоры вел, и логистикой занимался, даже за баранку «Газели» сел, жена же, Лена, вела бухгалтерию… и в какой-то момент вдруг решила, что Андрей в ее налаженном бизнесе — лишний. Разлюбила — бывает, впрочем, и Громов был тоже хорош, так что оба виноваты. Детьми, слава богу, обзавестись не успели, так что развод прошел просто, можно даже сказать — по-доброму, хоть и была Лена изрядной стервой — это она так себя сама называла, чем почему-то гордилась. Развелись, дело поделили — не поровну, конечно, но и рвать с зятя-мужа последнее бывшие родственники не стали. Вот тебе старая «Газель» — отвали и ни в чем себе не отказывай.
С этой «Газелью» Громов за год поднялся — старые связи-то не делись никуда, а потом вновь скооперировался с Леной, она же сама ему это и предложила, Андрей и не отказался — выгодно. Хоть и была Ленка уже замужем второй раз, ну так и чувства к ней уже давно ослабели… если вообще хоть когда-то имелись. Первая влюбленность это, скорее, страсть.
Никто против друг друга ничего не имел, только вот матушка Андрея попереживала, конечно, поохала — на то она и мать. Отец — тот молодец, еще до свадьбы как-то обмолвился, что Лена его сыну — не пара, так что… Да было за кого в семье переживать — младшая сестра Громова едва школу закончила, в медицинский колледж поступила, старшая… Ну хоть со старшей все в порядке было — двое детей — мальчик и девочка — не дурные, хоть и подростки, муж Тимофей — директор местного дворца культуры — правда, попивал иногда, но не часто. Андрей Тимофея да-авно еще знал, с детства, когда оба вместе занимались в судомодельном кружке, кстати, в том же дворце культуры.
А Владу он встретил месяц назад в каком-то ночном клубе, куда заглянул с друзьями развеяться. Не очень-то и хотел — лучше б в это время модель собрал (ганзейский когг четырнадцатого века стоял недоконченный) или в тренажерный зал заглянул, позанимался б в охотку… да хоть бы и выпить! Но только дома или у кого-нибудь в гостях, но уж никак не в «серпентарии», как Громов обычно именовал про себя все подобные заведения. Что там делать-то? Музыки хорошей нет, одна долбежка, на танцполе шизанутый молодняк скачет, вокруг какие-то подозрительные личности вьются, на кулак нарываются… Вот и к Владе один такой пристал. Андрей, конечно, человек интеллигентный, но вмазал нахалюге от души — потом, на следующий день, зеркало новое лично ставил — хозяин заведения старым знакомцем — по школе еще — оказался, не стал шум поднимать.
Вот так с Владой и познакомились. Та от Громова в полном восторге была: еще бы — молодой, красивый, на «Лексусе» красном ездит, ах… не мужчина — мечта! Самой Владе к тому времени едва исполнилось восемнадцать и делать она ничего особо не умела, где-либо чему-либо учиться сей девушке тоже не особо хотелось… а вот чего-то другого — хотелось, даже очень! И Громов для этой цели как раз очень даже подходил — ну не знала же Влада, что «Лексус» — кредитный, а «шикарная хата» — съемная. Просто увлеклась девочка, да и Громов — что греха таить — увлекся, да так, что совсем потерял голову и даже предложил своей юной пассии поехать с ним «в Испанию, на море», точнее — в Каталонию, в Калелью, около часа езды от Барселоны. Друзья когда-то ездили — фотки показывали, а что да как там — это Громов и сам в Интернете посмотрел. Влада, кстати, тоже туда же заглянула, правда, как-то не очень старательно.
Заорала сразу:
— Вау! Круто! Коста-Браво!
— Вообще-то, это местечко именуется — Коста-дель-Марезме, — Громов попытался поправить, да куда там.
А вообще — рад был, что Влада радовалась.
Да и у самого-то знания о Каталонии имелись весьма слабые, точнее говоря — никаких, вот и наверстывал все — искал, вчитывался. У нас ведь как историческое образование построено — все на примере «основных» стран — Англии там, Франции, Германии. Все остальные — Швеция или Дания, Испания — для обычного человека с исторической точки зрения — темный лес, чаща! Тем более — Каталония, которая, хоть и являлась частью Испании, однако всю жизнь жила наособицу, и даже язык там имелся свой — каталонский, на взгляд Громова — куда ближе к французскому, чем к испанскому — кастильскому, если уж на то пошло.
Первое, что увидел Андрей в Барселоне на площади Каталонии: лозунг — «Каталония — новое независимое государство Европы!» Вот так, не больше, не меньше! А вы говорите — баски. Уйдет Каталония — а с ней семьдесят процентов испанской промышленности — все! Приплыли! Нет больше Испании.
Даже Влада — и то тягу к местному сепаратизму заметила:
— Ой, какие простынки гламурненькие! Во-он, на балконе сушат… И вон там — точно такая же!
— Это, милая моя, не простыня. Это каталонский флаг. Такой вот он, как матрас — в желто-красную полосочку.
Ага… поняла она, как же. Да и не очень-то хотела понимать — зачем? Зачем каждый день тащиться на электричке в Барселону, гулять по старому городу, ходить по музеям, Саграду Фамилию смотреть, парк Гуэль. Даже на автобусах «Барселона-бас-туристик» — и то ей не нравилось:
— Ой, у меня все лицо сгорело!
Громов лишь улыбался:
— Ничего-ничего, загорай.
— Ну не могу же я голой здесь сидеть?
А действительно — вот была бы штука! Оп, и Влада с себя всю куцую одежку — долой! И все эти немецкие туристы — оглянулись бы и…
— Ты чему улыбаешься, милый? Я тебе нравлюсь?
— Очень!
Тут молодой человек душой не кривил — такая красотка просто не могла не нравиться любому нормальному… пусть и не доктор наук. Впрочем, Влада вовсе не была глупа, просто много чего не знала… не хотела знать, а в обыденной жизни всегда поступала, как «все нормальные люди», к которым Андрей, по ее представлениям, нынче явно не относился. Ведь как «нормальные люди» делают? Покупают тур, где «все включено», где им все радости — автобусы, экскурсии разные — ничего и делать не надо, ходи себе, как все, толпой, главное — не отстать, не потеряться.
А что Громов сделал? Заказал по Интернету билеты, отель, все сам. На свой риск, без всяких турфирм — в Мюнхене на самолет пересадочный едва не опоздали, а ему весело — интересно же!
— Да что тут интересно-то? — жаловалась Влада уже в Барселоне, в музее национального искусства. — Тут картины одни, да еще статуи эти уродские. Я вообще картин не люблю!
Андрей отмахнулся тогда:
— Полюбишь, какие твои годы? Мы с тобой еще в Фигерас съездим, в театр-музей Дали, и — обязательно — на гору Монтсеррат!
— А мама моя говорила — умный в гору не пойдет.
С надрывом она это сказала, распсиховалась девочка… особенно когда вечером, во время праздника фонтанов, у нее кошелек сперли. Или не у фонтанов сперли, раньше еще — на бульваре Рамбла, там карманников много.
— Ну-у-у, не плачь, не надо, что эти деньги — пыль!
Девчонка и впрямь расплакалась, пришлось утешать, да купить в подарок изящную безделушку. И вот — на море вывезти, позагорать без купальника. Для того и велосипеды взяли — подальше уехать, туда, в сторону Сан Пола и дальше — где мыс каменистый. Закрытое, удобное место, Влада его еще вчера из окна электрички приметила. Туда нынче и ехали, крутили педали: первым — Громов в цветастых бермудах и черной майке с логотипом известной испанской хеви-металл группы «Барон Рохо», за ним — Влада в белых шортиках и рубашке в клетку. Рубаха, кстати — Андрея. Да ладно, пущай носит, жалко, что ли?
— Ну что, не утомилась? — обернулся на ходу молодой человек.
Девушка счастливо улыбнулась, потрогав мочку уха — такая у нее была привычка, довольно милая:
— Не-е! Здорово!
В черных ее очках отразился такой же улыбающийся Громов. А что не улыбаться-то? И в самом деле — здорово: Средиземное море, пляж с желтым песочком, рядом — юная нимфа! Чего еще желать-то?
Вскоре впереди показались скалы, не очень высокие, просто нагромождения серых камней, протянувшихся далеко в море.
— О-о! — останавливаясь, протянул Андрей. — И как же мы туда попадем?
— Тропинку поищем. Или — вплавь.
— А велики?
— А мы их спрячем! Ага?
Влада радостно засмеялась, на загорелых щеках ее заиграли ямочки, и Громов, не выдержав, бросил велосипед, обнял девчонку за шею, притянул к себе, крепко целуя в губы.
— Ну ты б хоть очки снял, — расслабленно улыбнулась Влада. — Так что, пошли, тропинку поищем?

Тропинку молодые люди вскоре нашли, но весьма обрывистую, узкую и крутую, по которой было не слишком удобно тащиться с велосипедами, пришлось их оставить примерно в километре от скал, у небольшого кафе с уютными столиками и зонтиками каталонского красно-желтого цвета.
— Пепси? Чашка кофе? — на трех языках — испанском, каталонском и русском — предложил расторопный бармен — юркий, лет сорока, мужичок с благообразными усами.
— Как хорошо! По-русски почти все понимают, — усевшись за крайний столик, в который раз уже восхитилась Влада.
Вытянув губы, Громов подул в чашку:
— Ну не так чтоб уж все.
— Ага! Ты вчерашнюю электричку вспомни.
Да уж, вчера и в самом деле, по дороге домой забавный случай произошел. Только отъехали от Матаро, как в вагон заглянула дебелая тетка в зеленых шортах и шлепках, тут же и спросила, громко, как могла:
— Русские в вагоне есть?
Выкрикнула, естественно, по-русски, и тут же кто-то откликнулся:
— Да весь вагон!
Не весь, конечно, но добрых две трети — точно. Как в Южной Финляндии, где-нибудь в Иматре или Лаппеэнранте — без русского языка никак, потому что россияне — это деньги, и деньги весьма приличные.
— А ты что будешь, дорогой? — донеслось с соседнего столика, за которым только что расположилась молодая пара, парень и девушка лет слегка за двадцать. — Опять свое пиво?
— О, и тут наши! — обернулась Влада.
— Мы не ваши, — парень улыбнулся в ответ. — Мы из Украины.
Андрей хмыкнул: вот оно как — и тут бандеровцы!
Можно было б, конечно, тоже пивка попить, а не кофе, но… пива-то, оно уже прихвачено, целая сумка. Что ж, на жаре-то, на сухую лежать? Впрочем, не так и жарко, ветерок с моря дует очень даже бодрящий.
— Барон Рохо? — подойдя к столику, официант кивнул на майку Андрея. — Проклятый корабль.
— Корабль? — удивился Громов. — Какой еще корабль?
Андрей всегда думал, что группа «Барон Рохо» названа так в честь Манфреда фон Рихтгофена, знаменитого немецкого аса времен Первой мировой, летавшего на красном «юнкерсе» — отсюда и прозвище — «Красный Барон».
— Есть такой… сказка, да? — официант потрогал усы.
— Наверное, легенда, — поправил молодой человек.
— Да! — закивал усатый. — Легенда, да. Красный корабль — так и называется «Барон Рохо» — появляется иногда… нечасто. К несчастью!
— А вы хорошо говорите по-русски, — поднимаясь, улыбнулась Влада.
— Так я ведь из Латвии.
— А, Рига, Юрмала! Знаем.
Официант еще долго смотрел вслед уходящим клиентам, думая о чем-то своем, пока его не окликнули украинцы.
— Эй, милейший, принесите, пожалуйста, счет.

Добравшись до скал, Громов и Влада прошли по узкой тропе и оказались на небольшом — метров двадцать в длину — пляжике, со всех трех сторон закрытом нагромождением серых камней.
— Здорово! — сделав стойку на руках, восхитилась Влада. — Совсем никого! Так я и хотела. А ну доставай камеру!
Выставив вперед ногу, девушка изогнулась, приняв, по ее мнению, самую соблазнительную позу, и, сдвинув на лоб очки, задорно подмигнула:
— Снимай!
Андрей поднял камеру — щелк!
Девушка упала на колени в песок, подняв руки к небу и показывая загорелый животик…
Щелк!
Поднявшись, подбежала к камням…
Щелк… и — еще раз — щелк! Лицо — крупным планом.
— Стой, стой, давай-ка еще раз — в черно-белом виде.
— Зачем в черно-белом? Смотри, море-то какое красивое!
Щелк.
— А теперь — там… Оп!
Стянув рубашку, Влада обнажила плечико…
Щелк!
…а затем — и грудь.
Щелк! Щелк!
А вот уже и сняла рубашку совсем, оставшись в одних шортиках, ослепительно-белых, еще больше оттенявших красивый южный загар. Ах, какая грудь у нее была! Сказать восхитительная — значит, не сказать ничего! Небольшая, упругая, с плотными коричневыми сосочками, столь возбуждающе подрагивающими, что…
Щелк! Щелк! Щелк!
Оп!
Сбросив шортики. Влада забежала в море. Ущипнула себя за мочку уха — снова этот милый жест — Андрею нравился.
Щелк! Щелк!
Громов, конечно, подозревал, что никакого белья на ней не было… даже не подозревал — видел, точнее, под рубашкой — не видел.
— Ты что же, вообще купальник с собой не взяла?
— Да валяется где-то в сумке. Так, прихватила на всякий случай.
Засмеявшись, девушка подбежала к Громову, обняла, и тот, бросив камеру на песок, принялся ласкать ее грудь, сначала пальцами, а затем — и губами.
— Ах, — Влада закусила губы. — Давай хоть полотенце подстелим… песок-то горячий… ах…
Красно-желтым флагом взметнулось пляжное полотенце. Полетели в сторону очки. Андрей снова принялся целовать девушке грудь, затем спустился ниже, к пупку, затем еще ниже… Влада изогнулась, застонала, и вот уже, казалось, не только тела, но и мысли любовников слились в одно целое, обоим уже не было дела ни до чего — ни до моря, ни до пляжа, ни до появившегося вдруг катера. Последний, правда, быстро скрылся из виду, но…
— Ну и пусть смотрят, — Влада независимо повела плечом. — Кто тут нас знает-то?
Логично рассуждала девочка.
— Пошли еще фоткаться, а?
— Легко!
Громов дотянулся до камеры и, поднявшись, побежал вслед за озорной девчонкой:
— А ну стой! Догоню — в море выкину! Ага… попалась… А ну повернись-ка… Повернись, говорю тебе… Так, замри!
Щелк! Щелк! Щелк!
— Нет, нет, не поворачивайся. Вот так…
Бросив камеру, молодой человек подошел к девушке и, крепко схватив за талию, поцеловал меж лопатками в спину. А затем…
— Ой, что ты делаешь…
— Да так…
И снова секс, на этот раз несколько более размеренный, нежели только что — на полотенце. Влада со стоном закатывала глаза, и Громов чувствовал себя на верху блаженства… А как он еще должен был себя чувствовать?
— Ну а теперь в море?
— Угу! Ой! Смотри — корабль! — не добежав до прибоя, девчонка вытянула руку. — Парусник! Здоровский какой, ага?
— Да, красивый, — приложив ладонь ко лбу, Андрей внимательно всмотрелся в появившееся из-за скал трехмачтовое судно явно старинного типа, с высокой кормою и надстройкой перед бушпритом, галеон или флейт…
— Скорее, флейт… — вспомнив судомодельный кружок, промолвил себе под нос Громов. — Мачты составные — вон стеньги… Флейт. Или пинас — корма-то плоская. Хотя вообще-то пинасы в Северной Европе строили, а здесь — галионы… или галеоны — как кому нравится. Паруса и такелаж стандартные — семнадцатый век… ну или начало восемнадцатого.
— Красивый кораблик, — потрогав себя за ухо, снова повторила Влада. — Смотри, приближается! Ой, а чего он красный-то?
Действительно — красный, Громов только сейчас обратил на это внимание — все больше мачты да паруса рассматривал, интересно было классифицировать.
— Помнишь официанта? — вдруг улыбнулся Андрей. — Что он там говорил про красное судно? «Барон Рохо» — проклятый корабль, вестник несчастий.
— Ой, да ну тебя! — Влада замахала руками. — Пошли купаться скорей.
Молодой человек обнял подругу за плечи и ласково чмокнул в щеку:
— Ну милая, давай еще немножко посмотрим. Да я его сейчас сниму!
Подхватив камеру, Громов сделал несколько снимков, силясь рассмотреть трепещущий на корме флаг — красно-желтый испанский? Нет — какой-то вообще непонятный вымпел. А корабль — красавец!
— Такелаж — да, для семнадцатого века стандартный…
— Такелаж! — фыркнула девушка. — Слово какое смешное. Может, объяснишь?
Андрей повел плечом:
— Почему нет? Такелаж, девочка, это, по-простому говоря, все веревки на судне. Бывает бегучий — который можно тянуть — и стоячий…
— Ха-ха — стоячий! — Влада хлопнула в ладоши. — Как эротично!
Громов взъерошил подружке — этой девчонке все же нельзя было отказать в определенном чувстве юмора, особенно того, что ниже пояса. Телевизора, видать, в детстве обсмотрелась.
— А это мачты — да?
— Да, мачты, — улыбнулся молодой человек. — Та, что впереди — фок, дальше — грот, последняя, третья — бизань. На бушприте парус — блинд. Часть парусов зарифлена…
— Что-что?
— Ну подвязаны к реям.
— К чему подвязаны?
— К реям. Гм… ну как тебе объяснить. Короче, палки такие; вообще все палки на судне рангоутом именуются.
— Что именуется? Ну вот, опять ты эротические слова говоришь! — озорно хлопнув Громова по плечу, Влада побежала в море, оглянулась. — Ну что ты стоишь-то?
Да, галеон… или просто — торговое судно — пушечных портов что-то невидно, или — потому что далековато еще? Впрочем, такой вот торговец очень легко превратить в фрегат — поставить пару-тройку фальконетов да десятка полтора двенадцатифунтовых пушек, добавить в команду людей… А водоизмещение? На глаз — тонн триста-четыреста, да уж — не шхуна.
— Э-эй! А водичка-то теплая!
Кто бы сомневался.
Они долго купались, затем лежали на песке, пили пиво — а красный корабль все не уходил, похоже, даже замедлил ход… нет, точно замедлил — по вантам полезли к парусам маленькие черные фигурки матросов.
— К кафе идет, — задумчиво протянул Андрей. — Там же пирс рядом. Хватит ли только глубины? Ну раз идут — наверное, хватит.
Влада нежно привалилась к его плечу и спросила:
— А тут что, кино про пиратов снимают?
— Может, и кино, — молодой человек шмыгнул носом. — А может — учебный. Или, скорее — какой-нибудь клуб. Такой кораблик построить немаленьких денег стоит.
— Ого! — услыхав про деньги, заинтересовалась девушка. — Так это клуб миллионеров, да?
— Похоже, так.
— Интересно, а экскурсии они на свой корабль устраивают?
— Вот в кафе и спросим. Судно-то, похоже, туда идет. Ты еще не проголодалась?
— Проголодалась! — со смехом отозвалась Влада. — Прямо как волк голодная! Нельзя ж нам с тобой все время друг другом питаться.
— Тогда в кафе?
— Угу. Поедим да поедем. Все равно погода — вон — портится.
И в самом деле, на горизонте появились плотные зеленовато-синие облака, быстро приближавшиеся к берегу. Правда, особых волн на море не было, так, обычная зыбь.
Влада вдруг обняла Андрея за шею, поиграла серебристой цепочкою с небольшим овальным медальоном:
— Серебряная?
— Нет, нержавейка. Но очень хорошего качества.
— А что за икона?
— Да ты ж рассматривала уже. Тихвинская Божья Матерь — защитница земли русской.
— А-а-а… Слышь, милый, — девушка быстро натянула рубаху и шорты. — А я на рецепшене экскурсию подходящую видела. Как раз куда ты хотел — на гору Монтсеррат! Автобус завтра от остановки — от той, что рядом с нами — ровно в девять часов отправляется, всего сорок девять евро… на двоих, значит, почти сотня будет, да там чего-нибудь прикупить…
— Ой, Влада, дались тебе эти автобусы, — зевнув, отмахнулся Андрей. — На поездах-то куда как интереснее! Представь только — сначала до Барселоны, потом — до станции Монистроль де Монтсеррат, а оттуда — по горам, прикинь — специальный поезд до монастыря ходит — кремальера называется. А обратно — по подвесной дороге! Здорово!
— Ничего хорошего, — Влада обиженно поджала губки. — В поездах этих вечно народу… да и вдруг — заблудимся?
Вот тут Громов расхохотался:
— Да где там блудить-то? Не пропадем, чудо! Вспомни, как в Фигарас через Масанес добирались. Не заплутали же!
— Да уж помню, — девушка, похоже, еще больше обиделась. — Особенно этот полустанок дурацкий. Пусто кругом, народу нет — спросить не у кого. А туалет? Я вообще молчу!
— Это потому, что мы новый вокзал не сразу нашли. На обратном же пути все в порядке было.
— Все равно! — Влада упрямо набычилась. — Лучше на автобусе, как все нормальные люди!
— Нормальные люди любовью на пляжах не занимаются.
— А тебе не понравилось. Да?!
Завелась, завелась девчонка, надулась, замолчала, да так, молча и прошагала до самого кафе, да и там не особо-то разговорилась.
— Душа моя, ты что будешь-то?
— Сколько раз тебе говорить — не называй меня так!
— Хорошо, — покладисто согласился Андрей. — Больше не буду. Так что тебе? Паэлью или буттифара — колбаски?
— Паэлью. А колбасу эту жирную сам ешь!
— И съем! Со всем нашим удовольствием. Пивка только еще возьму. А тебе, как всегда — белого сладенького винца, да?
Влада не отвечала, глядя затуманившимися глазами куда-то вдаль… на красный парусник, неторопливо подходивший к пирсу. Впрочем, до самого причала он все-таки не дошел — встал на якорь на рейде. Видать, и впрямь не очень-то глубины хватало.
— А хочешь, мы с тобой завтра на Коста Браво поедем? Ты ж хотела. В Ллорет де Мар или Блянеш… Бланес — пишется.
— Да что ты мне все объясняешь! — вконец разозлилась девушка. — За полную дуру держишь, да? Думаешь, я тупая деревенская корова!
— Да что ты такое го…
— Нет, думаешь! Я же вижу. Постоянно меня подкалываешь, показываешь, какой ты умный и какая я глупая…
Густые ресницы Влады гневно дрожали, синие глаза метали молнии, как видно, обиделась девушка не на шутку, так, что и есть не стала, бросила вилку на стол, вскочила на ноги:
— Я пошла! И за мной не едь.
— Да постой! — Громов поспешно схватил подружку за руку. — Ну не обижайся! Ничего я такого не думал. Сядь! Вот, сядь и успокойся, ладно?
Ох, он все же был сноб — пусть даже немного — и сам хорошо чувствовал это, да никак не мог удержаться. Что уж тут говорить, нравилось Громову ощущать себя этак как бы над всеми, словно бы парит в небе над прочими приземленными личностями, удовлетворенно ощущая свой интеллектуальный потенциал… Так что права, права девочка. И что он ее так достал-то?
— Ну не сердись. Садись. Сейчас поедим, выпьем. Сегодня вечером, кстати, в отеле — фламенко — я объявление в лифте видел.
— Оно уже третий день висит, — презрительно хмыкнула Влада.
Громов искренне обрадовался — ну хоть что-то сказала, начало есть, к замирению дорога проложена.
— Так тебе — вино?
— Вино. Что спрашиваешь-то?
Подбежавший официант — не тот усатый латыш, что рассказывал о красном проклятом судне — другой, молодой чернявый парень — поспешно приняв заказ, принес вино и пиво.
— Грасьяс, — вежливо поблагодарил Громов. — А ваш напарник… он где?
Парень развел руками — похоже, кроме каталонского и испанского никакими другими языками не владел. Андрей же прилично говорил по-английски, по-французски, при большой надобности, тоже мог изъясниться, что же касаемо испанского… тем более — каталонского… Кроме — «привет», «спасибо», «пожалуйста» больше и ничего практически.
— У вас не занято?
Громов оглянулся, увидев позади знакомую пару. Украинцы. Парень и девушка. Парень — этакий плотненький короткостриженый «бычок» в полосатых шортах и толстовке, девушка — тоненькая, черноглазая, чем-то похожая на местных испанок… точней — каталонок.
— Да-да, свободно, садитесь.
Было уже далеко за полдень, и кафе наполнилось народом — отдыхающими, туристами… Многие, как и Андрей с Владой, зашли, возвращаясь с пляжа. Всюду звучала русская речь, иногда разбавляемая немецкой, официанты носились, как мухи. А того, латыша, что-то видно не было. Наверное, смена закончилась.
— Меня — Петро зовут, а она — Наталия, — представились украинцы. — То жинка моя.
Громов засмеялся:
— Понятно. Я — Андрей.
— А я — Влада.
Новые знакомые заказали целую сковородку лапши с морепродуктами и дюжину пива. Оказались — приятные люди из Запорожья. Петро — инженер, а его «жинка» — учительница, как в старые времена бы сказали — «молодые специалисты».
— Мы во-он в том отеле живем, прямо через дорогу, — показал рукой Петро.
Громов поднял бокал с пивом, чокнулся со всеми:
— Понятно. Давно приехали?
— Та дня три.
— В Барселону уже съездить успели?
— Та побывали. У Наталии на рынке Бокерия кошелек сперли. Правда, денег там не было — жинка у меня умная, знает, где гроши носить.
Петро обнял супругу за плечи и рассмеялся:
— Ну за знаемство.
— А вы в это кафе часто заглядываете? — допив пиво, поинтересовался Андрей.
— Да вчера были. И сегодня вот.
— Официант тут один есть, латыш…
— А, усатый такой! — вспомнил собеседник. — Как же! Сейчас только его видал — бежал куда-то как оглашенный. Меня увидел — про какой-то проклятый корабль сказал. Мол, горе от него, несчастье.
— Не про этот ли? — Громов кивнул на стоявшее на рейде судно… с которого вдруг бабахнула пушка.
И даже — не одна, а несколько. Весь борт корабля окутался плотным дымом, словно бы с неба вдруг упало облако.
— Салют, — усмехнулся Петро. — Наверное, тут опять праздник какой-то.
Что-то просвистело в воздухе. Ухнуло! Ударило в соседний столик! Все полетело в разные стороны — осколки пластика и тарелок, еда, люди. Кто-то истошно закричал, а какой-то седой высокий старик, упав на пол, вдруг как-то неестественно вытянулся и, закатив глаза, замер. Около его головы сразу же образовалась темно-красная лужа…
— Что, что такое? — повскакав с мест, закричали все. — Теракт, что ли? Бомба!
— Люди, спасайтесь, кто может! В кафе бомбу взорвали-и-и-и!!!
С корабля снова раздался выстрел — бабах!!!

Бабах!!! Бабах!!! Бах!!!
— А ведь это с того судна палят! — вылезая из-под столика, выругался Петро. — Вот ведь гады! Ну что, москали, — бежим?
Громов махнул рукой:
— Да уж пора бы… Вон все-то — давно ноги сделали.
И впрямь, мгновенно поднявшаяся паника в момент опустошила кафе и прилегающую к нему часть пляжа.
— Да, бежим!
Оглянувшись на Владу, Андрей схватил ее за руку:
— Ты как?
— Да ничего, — девчонка неожиданно улыбнулась — испуганной она не выглядела, может, еще не осознала грозящей опасности. — Соус только на шорты пролился. Не знаю, как теперь и отстирать.
— Ничего, милая, — на бегу прокричал Громов. — Не надо стирать — новые шорты купим.
Над головами беглецов снова что-то просвистело — пущенное ядро (или чем они там стреляли) угодило прямиком в расположенную напротив кафе парковку, покорежив пару машин. Кто-то громко закричал, стайка подростков с серфинговыми досками под мышками тут же прибавила ходу.
— Все, пожалуй, — Петро остановился у железной дороги, тянувшейся параллельно пляжу. — Сюда-то им зачем палить? Ни людей, ни машин нету, разве что поезд пройдет.
— Надо бы полицию вызвать, — пригладив растрепавшиеся волосы, тихо сказала Наталия.
Петро нервно потеребил подбородок:
— Думаю, уже вызвали. О! Смотрите-ка — шлюпка! Случайно, не с корабля?
— Не думаю, — всматриваясь, покачал головой Андрей. — Какой им смысл? Им бы сейчас самое время смываться, если это, конечно, с корабля такой переполох устроили.
— Ну ты ж видел! С него и палили!
— Хм… — Громов потер руки, прикидывая расстояние. — Сколько до него? Метров четыреста, вряд ли меньше.
— Да, где-то так.
— Для прицельного выстрела из двеннадцати- или двадцатичетырехфунтовых орудий — далековато будет. Нет, ядра-то долетят — в белый свет, как в копеечку.
— Ты уж и скажешь — ядра! — дернул шеей Петро. — Из гранатомета били или из подствольников. А дым, пушки — это так, для блезиру. Ишь, затихли.
— Верно, ждут, когда дым развеется.
— Ой, мальчики! — Влада неожиданно вскрикнула. — А велики-то наши — там. За них нам теперь что — платить?
— Так позже заберем, — успокоил, насколько сумел, Андрей. — Подождем, пока все тут успокоится, полиция приедет — и заберем.
Девушка напряженно прислушалась:
— Да успокоилось все уже. Вон, и корабль разворачивается и… слышите, сирены! Полиция! Наконец-то явились. Ну что стоим-то? Пошли! Петя, Наталия — вы в отель?
— Да, пожалуй. Или полицию подождем, поглядим, что тут.
— А мы поедем, — решительно заявила Влада. — А с вами давайте завтра встретимся? Съездим куда-нибудь.
— Со всем нашим удовольствием! — Петро крепко пожал руку Громову и ухмыльнулся. — Ну и дела тут! Будет о чем дома порассказать.
— Ой! Лучше уж без подобных рассказов.
Сказав так, Влада потянула Андрея за руку:
— Ну пошли уже скорей.

Кафе, насколько мог судить Громов, пострадало не сильно: лишь разбитая терраса да столики… да темная лужа на полу. Того убитого старика уже убрали — ну да, вон и полицейская машина, и «скорая». Успели уже.
— Что это — кровь? — с дрожью в голосе воскликнула девушка.
Андрей поспешно успокоил подругу:
— Идем, идем. Вон наши велики. Целые!
— А к нам полиция не привяжется? Будут расспрашивать, что да как. Сколько времени потеряем! — осмотревшись вокруг, резонно заметила Влада. — Милый, давай по-тихому свалим, а? Не по дороге поедем, а по пляжу, по песку велики проведем, а у переезда — свернем на дорогу.
— А может, показания лучше дать? — осторожно возразил молодой человек.
Девчонка сразу же отмахнулась:
— Ой! Да там и без нас народу хватит — глянь!
Действительно, народу у полицейских машин хватало. Свидетели.
— А корабль-то паруса поднимает! — Влада посмотрела на море. — Уходить собрался, ага.
— Ничего, — мстительно прищурился Громов. — Далеко не уйдет: сейчас и полицейский катер, и вертолет… Странно, что еще нету.
Они шли по пустынному пляжу, катили велосипеды, вполглаза посматривая на красный корабль… Прав официант — и в самом деле проклятый, приносящий несчастье. Зачем они стреляли? Причем попали-то в кафе чисто случайно… если там и вправду не гранатомет.
— Ой, мочи нет больше терпеть! — вдруг заявила Влада. — С вина этого да с пива… Сейчас описаюсь!
Андрей улыбнулся:
— Так вон кусточки — беги.
— Я про них и подумала. Держи велик. Жди.
Бросив велосипед Громову, девчонка быстро побежала к кустам — видать, и впрямь припекло. Проводив ее взглядом, молодой человек посмотрел на корабль. С якоря тот, похоже, уже снялся, но уходить вовсе не спешил — лег в дрейф. Ну полные отморозки — ведь полиция же! Или надеются отмазаться? Денег, судя по всему, хватит… В России — выгорело бы дело, но здесь, в Испании — кто знает? Никакие это не террористы — богатые молодые мерзавцы, и выстрелы все — просто от скуки. Перепились, обкурились — и пошло-поехало: а слабо по берегу пальнуть? Допалились, блин, гады. Старика-то — убило, а многих и ранило, да еще машины… впрочем, что машины — утиль. Людей жалко.
Андрею вдруг остро захотелось закурить, хоть два года назад и бросил да с тех пор держался. А сейчас вот захотелось, прямо хоть у Влады сигареты бери — та-то покуривала, нечасто правда, но только исключительно дорогое курево. Ах, черт, как припекло-то!
Где у нее рюкзачок-то? С собой взяла, что ли? Забыла снять… И что-то она долго там.
— Эй, эй! — повернувшись к кустам, на всякий случай прокричал Громов. — Ты там уснула, что ли?
Никакого ответа не последовало — ну ясно. Однако из-за кустов вдруг вынырнула шлюпка, махнула веслами, взяв курс в открытое море. Андрей насторожился: что там, за кустарником — бухточка? Похоже, что так. А Влада где?
— Эй, эй! — молодой человек еще раз прокричал и замер.
Показалось вдруг, будто в шлюпке мелькнула знакомая клетчатая рубашечка. Показалось? Андрей всмотрелся внимательней. Да нет! Вон она, Влада — там! Ее схватили, сволочи!
— Вла-да-а-а!!!
— Андре-е-ей! Помоги-и-и-и!!!
Громов больше не думал — бросился следом за шлюпкой, нырнул, ничего не соображая — лишь бы не упустить, догнать, отбить. Хотя, наверное, благоразумнее было бы сейчас обратиться в полицию, но чувства затмили разум. Сидевшие в шлюпке люди, впрочем, не реагировали на пловца никак, а вот веслами работали споро — нагоняли корабль, у борта которого оказались намного раньше Андрея.
Загребая, Громов поднял голову, глядя, как с корабля спустили веревочную лестницу — трап. Черт! Клетчатая рубашка! Владу уже на борт втянули. И разрифили паруса. Теперь догнать бы! Догнать!
Шлюпку не стали втаскивать на борт, оставив за кормою на привязи. Громов перевалился через борт, отдышался, осмотрелся — похоже, его так никто и не заметил. Резная корма корабля нависала над молодым человеком Монбланом, высоченной горою, под огромным кормовым фонарем горели позолотою буквы — «Барон Рохо» — «Красные Барон».
Что ж, раз уж все так пошло… Передернув плечами, Андрей ухватился за шлюпочный канат и быстро полез на корму. К его удивлению, сделать это оказалось не столь уж и трудно: не прошло и половины минуты, как молодой человек оказался рядом с флагштоком. Впереди был хорошо виден стоявший у штурвала вахтенный или шкипер: все, как положено — в старинном кафтане и шляпе. Почти сразу же за штурвалом кормовая надстройка круто обрывалась к палубе… с которой какие-то бородатые оборванцы уже тащили на корму — на капитанский мостик! — полураздетую Владу. Пленницу — иначе как ее сейчас называть? С девчонки уже успели сорвать рубаху и теперь, ухмыляясь, лапали за грудь… Андрей стиснул зубы.
Вот кто-то закричал по-испански, и на мостике появилась компания богато одетых людей, один из которых — сумрачного вида мужчина лет сорока явно был капитаном. Какое-то тощее и вытянутое, как у некормленого мерина, лицо, смуглое и злое, вислые усы с небольшой бородкой, на левой щеке — белесый шрам до самого уха, в ухе, как водится, серьга, да уж — тип колоритнейший.
Владу как раз подвели к нему, и смуглолицый мерзавец, хмыкнув, тотчас же облапал несчастную девчонку… и та немедленно закатила гаду пощечину — ну правильно, руки-то не догадались связать!
Зловещая тишина тотчас же застыла над судном, прерванная лишь гулким хохотом капитана… Что-то сказав, он указал на пленницу и, повернувшись, зашагал к трапу. Понятно — в каюту, и Владу туда же велел привести… Ну уж нет, не выйдет!
— Ах вы, сволочуги!
Спрыгнув на палубу, Громов несколькими ударами отбросил от девчонки матросов и, пока те не опомнились, толкнул подружку к фальшборту:
— Плыви, Влада, плыви! Давай разом…
Девушка со страхом взглянула вниз — прыгать-то было высоковато, боязно, однако деваться некуда — оборванцы уже пришли в себя, оправились от подобной наглости, пора было спасаться бегством, точнее — вплавь.
Двое матросов уже бросились к девушке, протянули руки.
— Прыгай, Влада! Давай!
Андрей ударил одного, второго — а от третьего и сам получил по зубам, правда, на миг оглянувшись, увидел, что Влада таки прыгнула, вынырнула… поплыла… вот оглянулась.
— Я — турист из России! — сплюнув кровь, по-английски выкрикнул Громов. — Предупреждаю, у вас будут проблемы.
Оп! Немедленно прилетела еще одна плюха, да такая, что молодой человек не удержался на ногах, упал, покатился по нагретым солнцем доскам… да так и катился до самого борта. Кто-то ударил Андрея ногой… попал… ох, гадина! Кто-то промазал… Вот и фальшборт. Теперь — быстро! Перехватить занесенную для удара ногу — дернуть, — а поваляйся-ка! Следующий? Н-на!
Ох, с каким смаком Громов нанес удар! Хороший, в скулу! Бедолага так и покатился, не хуже, чем только что и сам Андрей. Еще удар! Еще! Ой, парни, — а не слишком ли вас много?
Подумав так, молодой человек кинулся влево, затем — тотчас же — вправо и, наконец, назад — прыжком перескочив через борт и, подняв тучи брызг, ухнул в воду!
Вынырнув, поплыл как можно быстрее, с минуты на минуты ожидая выстрела. Да, с корабля бабахнуло — только попади-ка в такую цель попробуй! Вот выстрелили еще раз, что-то орали… и — всё! Вдруг, как отрезало, наступила полная тишь, внезапная и пугающая. Беглец обернулся — и не увидел за собой никакого судна! Парусника позади не было! Куда же он делся-то? Уже успел отплыть? Хм… может, и так. Да и черт с ним! Хоть бы и сгинул. Главное, врагов поблизости больше не наблюдалось, главное — Владе удалось уйти… удалось, удалось — плавала эта девчонка неплохо.
Сверху что-то громыхнуло. Рано радовался! Опять выстрел? Сделав пару гребков, Андрей оглянулся — да нет, не выстрел. Гром!!! Тучи-то все-таки пришли, добрались до побережья. Те самые, грозовые.
А вот и молния ударила где-то неподалеку, и снова — аж гулко в ушах — гром! Черт побери — плохо дело, грозы еще не хватало для полного счастья. Упрямо стиснув зубы, пловец заработал руками изо всех сил. Скорей на берег, скорей… Там хорошо, там сухо, там Влада… Влада…
Что-то снова бабахнуло над головой, на этот раз гораздо ближе. Снова сверкнула молния… и словно что-то взорвалось в голове! Бабах! И перед глазами на миг — радужный радостный фейерверк.
Взрыв, грохот…
…а потом — тьма.

Глава 2
Коста дель Марезме
Странные дела

Громов очнулся от того, что его куда-то тащили. И первая мысль был — жив! Все ж не утонул, спасся — либо сам догреб до берега, либо вынесло прибоем. Да какая разница? Главное, вот он — здесь, а не в море, утопленником. Да! Владу скорей найти, Владу.
— Эй, эй, куда вы меня тащите?
Андрей попытался вырваться, но не смог — во всем теле ощущалась какая-то противная слабость, а в голове шумело, словно после хороших посиделок с добрыми старыми друзьями, когда поначалу — «давайте-ка, парни, в этот раз без фанатизма», а потом — «а что, в холодильнике больше ничего нет? Тогда кто бежит?»
Вот и сейчас — похожие ощущения… только гораздо хуже, усугубленнее, что ли. Неужели с пива так? Да нет, не с пива, скорее — молния. Долбанула где-нибудь рядом, и привет. Слава богу, хоть Влада до грозы успела… должна была успеть.
— Господа, вы тут не видели одну красивую девушку в белых… в белых шортах?
Опять никакого ответа! Да глухие они, что ли? Или не понимают английского? Да, наверное, так. А вообще-то, он, Андрей Андреевич Громов, этим парням должен быть благодарен по гроб жизни — они же его, похоже, спасли. Из моря вытянули и сейчас вон, тащат… без всякого почтения, кстати, тащат, как бревно или какую-нибудь огромную, нечаянно выловленную рыбу. Но ведь тащат же, не бросают. Наверное — в медпункт… или какую-нибудь клинику… а может, в полицию? Видели, как с того корабля плыл, теперь, поди, докажи, что ты не верблюд. Нехорошие дела, международным скандалом пахнут.
Громов краем глаза обозрел своих спасителей… или правильнее — конвоиров? Лет по двадцать пять примерно. Оба черноволосые, смуглые, тощие — доходяги какие-то. Если б не эта проклятая слабость, Андрей бы их вмиг раскидал! Босые, одеты… Бог знает во что — какие-то подкатанные до колен штаны да грязные серые рубахи, у каждого на шее крест — у того, что слева, даже серебряный… или нет — латунный.
По-английски они не понимают, ладно — но ведь куда-то они его сейчас притащат! Что тут тащить-то — через железку — вот он и городок Сан Пол де Мар. Да и зачем далеко на руках тащить, когда можно просто — до машины. И все же про Владу надо поскорее узнать!
— Герл, герл, понимаете — девушка. Мучача! Владой зовут. Это имя такое — Вла-да. Влада — понимаете?
Хрен там! И впрямь не понимали… либо не хотели разговаривать. Придется набраться терпения… Оба-на!!!
Подняв голову, молодой человек от удивления захлопал глазами, увидев прямо перед собой самый настоящий средневековый замок — с зубчатыми стенами и высокой башней — которого раньше в этих местах что-то не замечал, хотя, по идее, крепость эту должно было быть неплохо видно из окна электрички. А Громов что-то ничего подобного не видел. Так ведь не постоянно же в окно таращишься, когда в поезде едешь! Множество вещей отвлекает, красивые девушки например — та же Влада.
А в этом замке, верно, сейчас отель. И не совсем каталонский — щит-то на воротах кастильский повесили, красный, с золоченым гербом в виде все того же замка. Замок — Кастель — отсюда — Кастилия, страна замков. И испанский язык — кастильский, каталонцам в этом смысле не повезло. Да и вообще во всей своей истории везло не очень — то мавры их захватят, то франки, то собственный барселонский граф Раймон Беренгер Четвертый на арагонской принцессе женится и станет именоваться королем арагонским, а потом и того хуже — Фердинанд Арагонский плюс Изабелла Кастильская — вот вам и Испания. И столица — Мадрид, а Барселона и вся Каталония — в глубокой ж…
Один из парней, остановившись, забарабанил в ворота кулаком и что-то закричал, подняв голову к башне, откуда ему не очень-то любезно ответили — портье или какой другой гостиничный служащий. Ну этот-то должен знать хотя бы английский… хотя — не факт.
— Сэр, я гражданин России! — снова попытался изречь Андрей, правда никто его не слушал.
Левая створка ворот со скрипом отъехала в сторону… ого! Тут еще и ров, и мостик — что-то Громов их сразу не разглядел. Так занят был — на замок, на герб да на башни пялился. Интересно, три звезды хоть тут есть? Наверное, есть — как сервис. Или они себе за зубчатые стены и ров с мосточком все четыре нарисовали? Эх, жаль мобильник в гостинице остался… Впрочем, все равно б в Средиземном море утоп.
А вот и портье!
Из раскрытых ворот выглянул… самый натуральный стражник — с алебардою, в кирасе и высоком шлеме-морионе. На ногах у стража красовались ботфорты дивного желто-оранжевого цвета, а к поясу был привешен палаш. Андрей, конечно, про себя поиздевался — ладно, алебарда, она для туристов в самый раз — уж больно фотогенична, — но палаш-то зачем. Тем более в таких задрипанных ножнах.
— Я — гражданин России!
Андрей дернулся, но, получив удар по печени, счел за лучшее замолчать. Неожиданные побои могли означать только одно — полицию, а Громов теперь — подозреваемый в теракте! Ну а как же — пушки-то с красного корабля стреляли и пловец — оттуда же. Вопи теперь, что гражданин России, не вопи — один черт. Подозреваемый! Правда, переводчика-то они обязаны предоставить… как и встречу с консулом!
За воротами оказался на редкость захламленный для уважающего себя отеля двор, выглядевший, как нечто среднее между свалкой старой мебели и антикварной лавкой самого убогого пошиба. Какие-то разваленные столы, остатки резной балюстрады, ящики, комоды. Тут же стояла и телега с запряженной в нее лошадью, лениво жующей сено, брошенное здесь же рядом — копною. Повозка показалась Громову на редкость странной — скорее, это была клетка для перевозки диких зверей, каких-нибудь там обезьян или тигров. Цирк! И клоуны!
Молодой человек покосился на своих новых сопровождающих — теперь уже не грязных парней, а именно что клоунов — в кожаных потертых куртках без рукавов, ботфортах и с палашами! Ну точно цирк! И… что-то это не очень-то похоже на полицию. Водевиль какой-то дешевый.
Беглеца теперь не тащили — покачиваясь от слабости, он шел сам, бросая короткие взгляды на своих ряженых конвоиров. Миновав двор, вся процессия подошла к угловой башне, сложенной из серых камней, в основании которой оказалась небольшая дверь, сколоченная из крепких досок и оснащенная солидным засовом с огромным амбарным замком. Один из стражей загремел ключами…
Андрей недоуменно вскинул голову и сделал полшага назад. Это что же… это они его сюда, что ли, хотят… бросить? Что он им, узник замка Иф?
— Я гражданин Ро… О-ох!!!
Один из стражников молча ударил его кулаком в живот, второй распахнул дверь, и влетевший в узилище пленник растянулся на грязном полу. Дверь со скрипом захлопнулась, снова загремели ключи…
Чертыхнувшись, Громов поднялся на ноги, но тут же сел, едва не ударившись головой о стропила. Усевшись, машинально пригладил волосы и наконец осмотрелся, заметив, что в данном узилище он вовсе не являлся единственным узником. С дюжину человек сидельцев здесь точно имелось, а может, и больше — плоховато было видать, тусклый лучик света струился лишь из одного оконца под самым потолком. Весьма небольшое, едва кошке пролезть, оно еще было забрано частой решеткою. Кстати, как раз под окошком имелось свободное местечко, только вот соломы там не было — ее, как видно, растащили под себя местные постояльцы… с которыми, наверное, нужно было уже поздороваться, что молодой человек, натужно улыбаясь, и сделал:
— Бонэ тардэ!
Не «буэнос диас» сказал — «добрый день» по-испански, поздоровался на местном наречии. И, судя по одобрительному гулу, понял, что не прогадал. Узники тут же залопотали, похоже, что тоже по-каталонски, кто-то даже подбросил новому сидельцу соломы, а невысокого роста толстяк с черной курчавой бородой даже протянул кружку с водой.
— Грасьяс!
Поблагодарив, Андрей едва не поперхнулся — вода показалась ему какой-то тухлой и до противности теплой, впрочем, выбирать в данном случае не приходилось — Громов внезапно ощутил сильную жажду и быстро выпил кружку до дна, не так-то много водицы в ней и имелось.
— Бене! Бене! — хохотнув, толстяк одобрительно похлопал Громова по плечу и уселся рядом на корточки. — Англезе?
— Русо, — вернув кружку, Андрей дружелюбно улыбнулся и, не сдержавшись, добавил: — Русо туристо, облико морале! Ферштейн?
— Хо!!! Алемано! — толстячок обернулся, поманив из угла какого-то похожего на цыгана подростка с длинными черными волосами. — Э, Жоакин!
Похоже, этот бородатый толстяк имел здесь какую-то власть над остальными сидельцами — то ли старший по камере, то ли просто — местный авторитет. И в том, и в другом случае ссориться с этим уважаемым господином было бы очень невыгодно и даже чревато немедленными осложнениями самого недоброго плана, что Громов прекрасно себе представлял, а потому решил особенно-то не выпендриваться и вести себя, насколько позволяли сложившиеся обстоятельства, прилично — в дверь ногами не стучать, об стенку головою не биться и не требовать дурными воплями немедленной встречи с российским консулом.
Подсевший парнишка, с явным страхом покосившись на толстячка, перевел взгляд на Громова и принялся что-то быстро лопотать по-немецки, из которого Андрей знал только «айн, цвай, драй», «хенде хох» и «дас ис фантастиш».
— Я не немец, понимаешь, нет? Нон алемано. Говорю же — русский! Русо, русо! Ай эм рашен ситизен! Спик инглиш? Парле франсе?
— Спик… ай спик… — мальчишка неожиданно понял и радостно закивал. — Бат… э литл.
Понятно — говорит, но немного, как в анкетах пишут — «читаю со словарем».
— Же парль франсе оси. Мэ — ан пе.
Ага… по-французски — тоже немного. Ну хоть что-то!
— Громов моя фамилия! Зовут — Андрей.
Молодой человек протянул парнишке руку, но тот резко отпрянул, снова покосившись на толстяка.
— Ха — Андреас! А я — Жузеп.
Примерно так он и сказал, естественно, на каталонском, и дальше уже пошел разговор с помощью юного переводчика, который, как понял Громов, никаких прав в камере не имел… как и все прочие оборванцы, в беседу не вступавшие и боязливо жавшиеся по своим углам, словно напуганные внезапным включением света тараканы.
Общение вышло странноватым, однобоким каким-то — новоявленный узник охотно рассказывал о себе, надеясь на понимание переводчика, а вот хитрый толстяк Жузеп только расспрашивал да слушал, время от времени отвешивая мальчишке смачные подзатыльники — видать, чтоб лучше переводил. Андрея сия непосредственность раздражала, но лезть в чужой монастырь со своим уставом молодой человек явно не собирался.
— Да, да, Влада — моя девушка. Нет, не жена. Невеста? Хм… я бы не сказал. Чем занимаюсь? Логистика. Ну бизнес у меня свой, понимаешь, дело — транспортная контора. Товары туда-сюда вожу.
— А! — тут уже понял Жузеп. — Меркаторо! Негоцианте! Негоцианте русо.
Громов махнул рукой:
— Ну пусть так. Негоциант, блин… Что? Нет, нет, блины я не пеку, это парень ваш не так перевел… Да не бейте вы его уже, а то вообще переводить не сможет!
В принципе, Андрей рассказал о себе почти все, хоть и подозревал, что хитроглазый толстячок Жузеп вполне может оказаться полицейским агентом, подсадной уткой. Так ведь и таить узнику было абсолютно нечего, он ведь не нелегал какой, все, как надо, и загранпаспорт имеется, и виза.
— Пас-пор? Виза? — переводчик недоуменно похлопал глазами, такое впечатление, что вообще про такие вещи впервые в жизни узнал.
— Виза, виза, — утвердительно закивал Громов. — Шенген у меня, в визовом центре делал. Еще почти через год кончится. И страховка, естественно, есть. Что? Ах, родители… Да пенсионеры, отец — инженер, мать в доме творчества юных завучем работала.
Переводчик, видать, опять что-то накосячил — и тут же получил от Жузепа короткий тычок по зубам.
— Нет, уж слишком! — Андрей таки не выдержал, возмутился, не любил, когда при нем обижали слабых. — Хватит драться-то! Эй, парень! — он схватил толмача за руку. — Ты что это терпишь-то, а?
— Господин, терпеть я завтра буду, — подросток резко осунулся и вздохнул. — Хотя… не смогу, не буду. Полста плетей. Мне и дюжины не выдержать!
Громов помотал головой:
— Ты что плетешь-то? Плети какие-то… А, наверное, такое местное выражение. Жузеп! Ты сам-то чем занимаешься?
— Землица у меня, лавка.
— А, фермер, значит. И магазин еще? Неплохо. Небось, своими продуктами торгуешь? Экологически чистыми.
Больше Жузеп о себе не рассказывал, снова стал спрашивать — почему-то об Англии, Франции, о каких-то коронованных особах, графьях, войске. Потом речь зашла о старинных парусниках, и вот эту-то тему молодой человек поддержал охотно:
— Я в судомодельном в детстве занимался. Парусники, можно сказать — моя страсть. Увлечение. И сейчас иногда балуюсь, когда время есть. Что-что? Чего сколько? Ах, кораблей… Дома у меня два фрегата, шхуна и бриг, а в офисе — английский чайный клипер.
— Клипер?
— Большой такой парусник. А сколько друзьям раздарено, о!
Собеседник неожиданно расхохотался, похлопал Громова по плечу и, отойдя в сторону, вернулся с каким-то свертком, в котором оказалась зачерствелая лепешка и сыр.
— Вот, — сглотнул слюну переводчик. — Кушайте, господин Андреас. Да, господин Жузеп восхищен вашими мускулами. Боюсь спросить… но он велит. Вы на галерах были?
— Х-ха! — понюхав сыр, молодой человек громко расхохотался. — Ну можно сказать, и так. Весь год пашу на работе, словно галерный раб, только вот где-нибудь за границей и отдыхаю. Париж, Рим, Бельгия… Теперь вот — Барселона. Что? Что еще за Питерборо? Может, Фарнборо? Ах — граф, о как! Граф Питерборо. Не, с графьями не знаком, говорил же уже. Чего-чего? Какая еще королева Анна? Нет, я все ж историк, знаю — была такая в Англии… где-то веке в восемнадцатом, но что из себя представляла… увы! Я в аспирантуре на первой русской революции специализировался. Что ты так вылупился, парень? Революшн — так и переводи. Ну переворот, бунт, мятеж! Крестьяне меня интересовали, отходничество… Какой-какой Филипп? Анжуйский? Да мало ли этих Филиппов!
Беседа закончилась далеко за полночь, похоже, что Жузеп утомился слушать, да и у паренька-переводчика язык уже еле ворочался.
— Все, Андреас! Спи, мой дорогой друг.
Хохотнув, толстяк пожелал Громову спокойной ночи и отправился в свой угол, по пути пнув кого-то ногой. Вскоре послышалось чавканье, а затем — и храп. А вот Андрей, несмотря на усталость, еще долго не мог уснуть — не очень-то привычно было лежать на гниловатой соломе, да еще откуда-то сильно воняло мочой — видать, по малому делу тюремщики на двор не выводили.
Лишь ближе к утру, когда в маленьком оконце уже забрезжил свет, узник смежил веки… но тут ему не дали уснуть — снаружи загремели ключами. Скрипнула дверь, кто-то что-то сказал повелительным голосом, тотчас же поднялись трое узников, среди которых был и Жузеп. Всех троих увели, с силой хлопнув дверью. Снова зазвенели ключи.
Громов перевернулся на правый бок… и почувствовал кого-то рядом.
— Господин, — тут же зашептали по-английски.
Андрей приоткрыл глаза:
— А, это ты. Что хотел?
— Господин, умоляю, помогите мне. — Темные глаза переводчика наполнились слезами. — Умоляю…
— Как же я могу тебе помочь? — резонно поинтересовался Громов. — Ну разве что когда выпустят — что-нибудь кому-нибудь сообщить. Впрочем, я даже имени твоего не знаю.
— Тсс! — оглянувшись, мальчишка испуганно приложил палец к губам. — Господин, умоляю, тише. Пока нет Жузепа… я… Вам и делать-то ничего не надо, просто скажите на допросе, что я тоже был с вами. Шпионил, подавал сигналы кораблю. Меня зовут Жоакин. Жоакин Перепелка.
— Хм, — Андрей спрятал улыбку. — Хорошо — не ласточка.
— Я вас прошу — скажите. Пожалуйста! Полсотни плетей мне точно не выдержать… а так… так нас повезут в Барселону, в главную городскую тюрьму. Там, может, разберутся или повесят… да пусть уж лучше повесят, чем умереть под кнутом! Все ж быстрее, без мук. А я за это твой амулет так спрячу, что нипочем не найдут. Странно, что его у тебя до сих пор не отобрали… Серебряный?
Мальчишка кивнул на цепочку.
— Сам ты серебряный! — неожиданно разозлился Громов. — Что ты тут за бред-то несешь?
— Несу? — Жоакин поморгал глазами. — Что несу, куда?
— Спи уже! Да, вот еще что забыл спросить…
В голову узника вдруг пришла одна хорошая мысль, жаль только — поздновато… впрочем, а почему поздновато? Вот вернется Жузеп… если вернется…
— Жузеп вернется?
— Спрашиваете! — мальчишка дернулся, как почему-то показалось Андрею — с ненавистью.
— Послушай-ка, Жоакин, — Громов доверительно улыбнулся. — Ты ведь должен знать… да наверняка знаешь! У Жузепа ведь мобильник где-то припрятан, а? Ведь не может быть, чтоб не припрятан. Ты не показывай, просто скажи — да или нет?
Подросток не успел ответить — во дворе послышались голоса, дверь распахнулась. Один из тюремщиков, входя в узилище, пнул лежавшего на старой соломе Громова ногой и что-то повелительно приказал. Что именно — понятно было и без перевода — «вставай, собирайся, иди!»
На допрос, надо полагать, вызывают. Кто тут у них допросы ведет? Следователь? Комиссар? Старший инспектор? Ну наконец-то хоть что-то сдвинулось. Хоть прояснится — к чему весь этот балаган, палаши эти дурацкие, костюмы… как в «Трех мушкетерах»…
Следователь (или инспектор), тучный, не первой молодости, господин с манерами самоуверенного болвана, начал допрос весьма необычно — вообще ничего не спрашивал, а говорил сам — пусть на ломаном английском, но вполне понятно. Правда, Громов его поначалу не особо слушал, пораженный как обстановкой кабинета, так и костюмом ведущего следствие.
Темный и фиолетовый бархат, кружева, золоченые пуговицы, на голове — самый настоящий парик. Восемнадцатый век, мать твою! И кабинет оформлен соответствующе — огромный, обитый темно-зеленой тканью, стол, похоже, что из мореного дуба, высокое, словно императорский трон, кресло с каким-то замысловатым вензелем на верхушке спинки, крепкие и с виду очень тяжелые лавки. Над креслом висел портрет некоего сумрачного лица в короне и горностаевой мантии, на столе, по левую руку следователя, важно располагался массивный подсвечник, а по правую — бронзовый письменный прибор самого древнего вида — с чернильницей и стаканом для гусиных (!) перьев, за который любой ценитель старины отдал бы большие деньги.
Ценитель старины… Андрей про себя хмыкнул — да они тут все ценители! Чем это стены обиты — велюром, что ли? И весь колорит эпохи соблюден, в принципе, правильно — ничего инородного: ни телефона на столе, ни, упаси боже, компьютера, даже старинного лампового радиоприемника, какого-нибудь «Телефункена» или «Филипса» — и того нет, хотя… хотя, наверное, ноутбук где-то поблизости все же имеется, иначе как же допрос вести — не гусиными же перьями писать. Впрочем, тучный господин как раз таким пером и размахивал, правда, ничего не писал — все уже давно было написано, о чем следователь и уведомил узника, кривя тонкие губы в нехорошей ухмылке:
— Все уже о вас написано, да! Спрашивать не буду — скажу.
Что ж, хотя бы английский был вполне понятен. Нет, ну надо же! Какой-то клуб архивариусов… в таком-то солидном учреждении! Это ж надо, превратить казенное помещение черт знает во что — еще б охотничьи трофеи на стенках развесили, головы всяких там антилоп, кабанов, медведей — как раз в проемах меж окнами. На окнах, кстати, тоже свинцовые рамы. Колорит, блин!
— Вы — английский шпион, господин Андреас! — следователь взмахнул пером, играя отблесками света на многочисленных, унизывающих бугристые артритные пальцы перстнях. Тоже еще, пижон дешевый!
— Впрочем, полагаю, это не есть ваше настоящее имя… да оно нам и не нужно, Божьей милостию мы уже все про вас знаем.
Громов не выдержал, улыбнулся — ага, Божьей милостию… Это все Жузеп, стукач чертов!
— Надеюсь, старина Жузеп не забыл доложить, что я — гражданин России!
— О, Россия, да, — охотно закивал пижон. — Я знаю, знаю. Царь Пеотр, Педру. Война со Швецией. Нелегко приходится, да, король Карл вояка умелый. А вы еще лезете в наши дела! Помогаете Габсбургам!
— Кому помогаю? — удивленно переспросил узник.
— Вы действительно думаете, что Карлос Австрийский будет нам добрым королем? Хотя… может быть, и был бы, но все честные испанцы душой и телом за Филиппа! Вот наш истинный король, чтоб там некоторые ни говорили.
Громов помотал головой — честно говоря, надоело уже этот бред слушать.
— Я бы хотел потребовать встречи с российским консулом.
— А есть такой?
Ну наконец-то, пожалуй, первая вменяемая фраза!
— Должен быть, — пожал плечами Андрей. — Не здесь, в Барселоне. Ну или в Мадриде — там-то уж обязательно.
— В Мадрид мы вас не повезем, — следователь оглушительно расхохотался и громко, несколько раз подряд, чихнул. — А-апчхи!
— Будьте здоровы, — вежливо пожелал узник.
Хозяин кабинета отмахнулся:
— Спасибо. Вижу, вы не из простонародья. Так Мадрида я вам не обещаю… а вот Барселону вы увидите. Вы ведь именно туда направлялись? Пусть там вас и допросят как следует, а мы… мы свое дело сделали.
— В Барселону? — Громов потер ладони. — Что ж, наверное, это и неплохо будет.
— Неплохо?! Х-хэ! — следователь взглянул на узника с некоей долей жалости. — Мы, конечно, могли бы и здесь призвать палача, но… Знаете, не хочу брать на себя лишней ответственности… и вам не советую! Видите — я с вами откровенен. Пусть уж в Барселоне, там все решат. А то еще помрете здесь у нас — кто отвечать будет? Правильно, не Филипп Анжуйский! Знаете, не думаю, чтоб у вас были сообщники здесь — зачем почтенному лорду Питерборо эта деревня? Хотя… если есть сообщники, так говорите лучше здесь, сразу. Предупреждаю, в Барселоне с вас спросят не так.
Громов презрительно хмыкнул и вдруг вспомнил про Жоакина:
— Парень тут у вас один сидит…
— А, Жоакин Перепелка!!! — тучный господин радостно потер руки. — Так и знал, что он никакой не толмач, а английский шпион! Мы потому его и взяли, пока только по подозрению, но… думаю, под плетьми он заговорил бы, запел, словно перепелка, ха! Так, значит, правда… Что ж — и его с вами до кучи. В Барселону, в Барселону — всех! Пусть там разбираются, нам только шпионов не хватало. Не-ет! Мы уж лучше с бунтовщиками, с еретиками и прочим народцем попроще.
— Так я не понял, в чем меня обвиняют-то? — кашлянув, поинтересовался Андрей.
Следователь радостно ухмыльнулся:
— Я лично — ни в чем. Это в Барселоне решат. В главном-то вы, мистер Андреас, признались, да и детали выболтали, сообщника даже назвали, хоть никто вас с пристрастием и не спрашивал… Эх, будь я помоложе, с амбициями — такое бы дело раскрутил! А сейчас, чего уж… в чужие дела соваться, нет уж, увольте. Времена сейчас, сами знаете, смутные.
— Надеюсь, в Барселоне у меня будет и адвокат, и переводчик, и консул.
— О, да-да-да! Там все будет, все… Боюсь, что только недолго. Эй, стража! Уведите сего господина… да скажите там палачу — не понадобился. Господин Андреас оказался весьма разумным человеком, хе-хе. И пусть готовят клетку! До обеда чтоб выехали.

О какой клетке шла речь, Громов узнал уже минут через двадцать — несмотря на весь дурацко-старинный антураж, приказания следователя исполнялись здесь с завидной быстротою и точностью. Предназначенных для отправки в Барселону узников — Андрея и Жоакина — посадили в ту самую телегу с деревянной клеткой, которую Громов уже имел сомнительное счастье лицезреть, — а сейчас вот пришлось в ней проехаться, на потеху собравшемуся в тюремном дворе персоналу. Двое дюжих стражников в кирасах и с алебардами уселись позади, один — без кирасы и алебарды, но с палашом — взял в руки вожжи и подогнал лошадей:
— Н-но-о-о!
Заскрипели колеса, и повозка, раскачиваясь на кочках, словно океанский корабль, осторожно выехала из ворот узилища и столь же неторопливо загрохотала по мостовой, быстро, впрочем, закончившейся — метров через двадцать, сразу за небольшой церковью, уже начинался проселок. Вот уже где пришлось поглотать пыль!
Бежавшие позади повозки любопытные мальчишки отстали, пошвыряв вдогонку «карете» камни, один из которых угодил одному из конвоиров в кирасу, вызвав град проклятий и явное желание немедленно расправиться с наглецами… поспешно скрывшимися в придорожных кустах.
— Это они специально так издеваются? — скрипя на зубах песком, громко возмущался Громов. — Что, в полиции уже машин нету или лимит на бензин закончился? Так могли б и по железной дороге отправить… нет, все понимаю — но это!
Кроме всего прочего, Андрей еще ругал и себя, за то, что не догадался попросить у следователя сделать хотя бы один звонок — номер мобильного Влады он помнил. И вообще, странно было, что девушка его не ищет! Хотя, может, и ищет, может, все телефоны в полиции оборвала, да и в консульстве тоже.
Громов неожиданно для себя подмигнул Жоакину:
— А иконку-то мою так и не отобрали! А ты говорил — спрятать.
Молодой человек улыбнулся, подумав — а большой, верно, нынче здесь шум поднялся! Сейчас газетчики понабегут, репортеры — еще бы: гражданина России облыжно обвиняют в терроризме! Чушь какая-то, противно слышать. Да и пижон этот — следователь — так толком обвинение и не предъявил. Ну да, не в его компетенции — так ведь и сказано было. Ничего, в Барселоне посмотрим, что к чему! Вот только телега эта средневековая…
— Жоакин, друг, ну-ка поясни, что тут у вас вообще происходит? Конвой этот, следователь — они всегда так одеваются? Типа — форма такая, да?
— Одежда? — парнишка моргнул. — У благородных — благородная одежда, да.
Громов лишь сплюнул да повнимательнее взглянул на «сообщника», которого наконец смог как следует рассмотреть. На вид — лет пятнадцать-шестнадцать, темные глаза, черная шевелюра до плеч, одежка — лохмотья какие-то: шорты или, скорее, бермуды из мешковины и такая же безрукавка. Обуви никакой — босяк, а вот на шее — явно серебряный крестик. Ишь ты, не отобрали, наверняка посчитали за грех — испанцы ведь добрые католики. Жоакин вчера показался смуглым, но сейчас, при свете дня… нет, не смуглый, скорей — просто загорелый, и даже не очень-то, не так, как российские курортники на пляжах Коста Браво и Коста дель Марезме. Уж те-то — прямо как индейцы. Еще б — целыми днями на солнце жарятся да виски в отелях «все включено» жрут — это называется — «отдых». Как говорила Влада — «как все нормальные люди».
Влада… Андрей не мог бы сказать, что испытывает к ней какие-то серьезные чувства, так, мимолетное увлечение, случайная, ни к чему не обязывающая связь. Да и сама девушка рассматривала их отношения точно так же, о чем вполне откровенно и говорила. Ну съездили вместе в Испанию, получили друг от друга удовольствие, ну а потом, дома — что? Скорее всего — расстались бы, уж слишком разные люди, а может, и продолжали б встречаться — удобно было обоим.
О чувствах речь не шла, да — но Громов все же за Владу вступился, причем со всей безрассудностью, о чем сейчас ничуть не жалел, считая, что поступил правильно, как на его месте поступил бы любой уважающий себя мужик. В конце концов, эта девчонка приехала сюда с ним — и Андрей чувствовал за нее ответственность. Как это вдруг — какие-то хмыри бросили Владу в лодку, увезли на корабль! Конечно, выручать надо было. Выручил… Но и сам угодил в полные непонятки! Непонятки даже вот сейчас, кругом, куда ни кинь взгляд.
Они ехали уже часа полтора, слева плескалось море, справа синели горные кряжи, иногда попадались одиноко стоящие домики, рыбацкие деревушки, лодки. И все этакое… старинное, что ли. Никаких примет цивилизации — ни шума поездов, ни авто, даже самолеты в небе не пролетали, хотя должны бы — и часто. Все это было странно, особенно для Испании, для Европы. Нет, если б дело происходило в российской глубинке, то почти все было бы вполне объяснимым: и телега эта, и отсутствие всякой связи, и долбаный этот проселок, и произвол местных властей, вырядившихся черт-те зачем в черт знает какие одежки! Да, может, местный — российский — губернатор оказался бы вдруг ярым поклонником старины, вот все остальные чиновники-жополизы ему бы и подражали. В России — да, все могло быть. Но не в Европе! Даже здесь, в Испании, по уверениям российских СМИ, погрязшей в экономическом кризисе по самые гланды, жизнь, точнее, вся инфраструктура была устроена очень даже комфортно — ровные дороги, комфортабельные поезда, даже на пустынных полустанках — в том же Масане-Масанесе — и там на платформах действующие (!) лифты для инвалидов, или для тех, кому чемоданы по лестницам в переходах таскать лень. Шикарные, сверкающие никелем лифты, вовсе не загаженные, не раскуроченные… Такой вот дорожки здесь просто быть не могло! А она была! Вон, пылища-то.
Стражники позади откровенно дремали, да возница тоже поклевывал носом, уснул в углу клетки и Жоакин. Похоже, никто из них не замечал никакой странности в происходящем, словно все так и должно было быть: запряженная лошадьми повозка, пыльный проселок, убогие деревеньки и… и никакой цивилизации!
Какое-то горестно-щемящее чувство охватило вдруг Громова, ощущение чего-то невероятного и непоправимого сдавило грудь, молодой человек подумал даже… О нет! Быть такого не может… потому что не может быть никогда. Ну а с другой стороны — чем тогда объяснить все эти странности?
Андрей обхватил голову руками, словно стараясь выдавить все дурацкие мысли. Ладно! Барселона! Там видно будет, там-то все и разрешится, и, может, через несколько дней он и Влада уже будут потягивать вино в летящем на родину лайнере!
Барселона… Гужевым-то образом добираться — дня четыре, самое меньшее — три. Придется терпеть, делать нечего — надо сказать, конвой к своим обязанностям относился весьма добросовестно — кто б мог подумать, глядя на этих ряженых пижонов! Время от времени делая остановки и выводя узников «на моцион», стражи всегда привязывали конвоируемых за ногу, вообще, стреноживали, словно коней, какими-то хитрыми узлами, а за Жоакином приглядывали куда как внимательнее, нежели за Громовым, словно бы парнишка и впрямь был перепелкой и мог в любой момент улететь. Все правильно — он же местный, все тропки знает, сбежит — попробуй поймай.
На ночь остановились в какой-то деревухе, такое впечатление — что на постоялом дворе — на мотель сии грязноватые, крытые соломой хижины явно не тянули, даже до беззвездочного хостела не дотягивали. Старина, блин… И тут — старина. Перекусив черствой лепешкою с сыром и запив все это тепловатой водицей, узники улеглись спать все там же — в клетке, на брошенной стражниками соломе — спасибо и на том. Сильно пахло навозом, и рядом, надо полагать — в хлеву, всю ночь мычали коровы, так, что Громов и вовсе не сомкнул глаз, его уж потом, на пути, сморило — дорожка пошла в гору, стало куда меньше пыли да еще с моря дул прохладный, освежающий ветерок.

— Андрей! А я везде тебя ищу!
— Влада!
Молодой человек обернулся — он стоял на платформе, напротив поезда компании железных дорог Каталонии, из распахнутых дверей вагона ему махала рукой Влада — все в тех же белых шортах и рубашке в клетку, завязанной на животе узлом.
Бросив тяжелый чемодан (и откуда он у него в руке взялся), Громов немедленно подбежал, обнял девушку:
— Ты доплыла!
— Ну да. И ты — я вижу.
— Господи, Влада. Со мной тут тако-ое было! Расскажу — не поверишь. Ты куда едешь-то?
Девушка пожала плечами:
— С тобой — в Фигерас. Помнишь, мы собирались?
— Так и ездили уже… А это что за станция? Жирона?
— Нет. Написано — Матаро.
— Матаро, — тихо повторил Андрей. — Постой! Это ж в другую строну!
— Так нам и надо в другую. В Питер, да!
— Но до Питера из Матаро поезда не…
Что-то тряхнуло, и поезд, и красивое личико Влады вдруг сделались зыбкими, расплылись, исчезли…
Громов поднял голову, схватившись за деревянную стойку клетки:
— Что так трясет-то?
— Так дорога такая, — зевнув, отозвался Жоакин. — Скоро ночлег.
Молодой человек приник к решетке — уже наступали сумерки, но было еще не настолько темно, чтоб не разглядеть узенькие улочки какого-то старинного городка — живописно одетый народ, небольшие двух- и трехэтажные домики, церковь.
— Этот что за город-то?
— Матаро.
— Матаро?! — узник резко обернулся. — У них что тут, карнавал, что ли?
Мальчишка неожиданно засмеялся, показав белые зубы:
— Не, карнавал у них весной, в честь святой Сусанны и святой Эулалии. А сейчас просто — праздник урожая.
— А-а-а, — расслабленно протянул Громов. — То-то я и смотрю — в костюмах все маскарадных.
И в самом деле, в городке был праздник — на площади, встав в круг, веселые, разодетые кто во что горазд люди танцевали сардану, национальный каталонский танец, что-то типа неподвижного хоровода «с выходом». Кто-то пел, кто-то играл на гитаре, за церковью, под старым платаном, крутила разноцветными юбками юная танцовщица цыганка.
— А хорошо тут, — не удержавшись, Андрей смачно зевнул, хотя и должен уже был бы и выспаться. — Весело. Песни поют, пляшут.
Сидевший позади стражник вдруг что-то сказал узникам, громко, но без злобы.
— Он говорит — в эту пору в Матаро всегда весело, — перевел Жоакин. — Праздник урожая, да.
По случаю праздника узникам перепала крынка вина, опростав которую, оба сразу же и уснули, и проснулись лишь утром — от скрипа тележных колес и тряски.
— Поехали, — с улыбкой промолвил Перепелка.
Громов стряхнул приставшую к волосам солому:
— Слушай, Жоакин. Ты чему так радуешься-то? Надеешься на барселонское правосудие?
— Надеюсь! — подросток быстро перекрестился и что-то коротко произнес на латыни, как видно — молитву. — В Барселоне плетьми не бьют… В Барселоне сразу вешают!
— А ты шутник, как я погляжу!
Андрей усмехнулся — он и сам ценил черный юмор, тем более — столь неожиданный в устах этого забитого парня. Вообще-то, Перепелка — тоже странный до невозможности.
— Жоакин, все хочу спросить — ты где учишься? В колледже?
— Да, в колледже, — юноша охотно кивнул. — Учился, у отцов иезуитов. Не здесь — в Жироне.
— В Жироне… иезуиты? Ах, ну да… у вас же католические школы есть, — молодой человек повернул голову, посматривая на показавшегося позади повозки всадника. — А что говоришь — учился. Бросил?
— Сбежал.
— Х-ха! — хмыкнул Андрей. — Вот уж поистине — ученье свет, а неученых — тьма. Хотя с английским-то у тебя вроде неплохо. Видать, научили.
Подросток помотал головой:
— Это не они, это дядюшка Паулу из нашей деревни. Старый рыбак. Люди говорят, он был когда-то пиратом.
— Люди много чего говорят, — Громов проводил взглядом обогнавшего повозку всадника в старинном кафтане, плаще и широкополой шляпе. — Вот еще один, с карнавала. Ну с праздника.
— Да, верно — из Матаро.
Всадник обмолвился парой слов с конвоем — именно что парой, может, просто поздоровался — и пришпорил коня.
— А родители твои кто? — продолжал допытываться Андрей.
— Сирота я. Дядюшка Паулу меня к себе взял, он же и в колледж отдал…
Слово «колледж» Жоакин произносил на французский манер — «коллеж» — с ударением на последнем слоге. Ну да, каталонский — он к французскому ближе, к примеру, правильнее произносить Гауди   а не Га  уди.
— Жоакин, ты как к Гауди относишься? Саграда Фамилия — впечатляет, да! И Парк Гуэль, и дом Мила…
— Гауди? — забавно наморщив лоб, подросток отрицательно качнул головою. — Нет, я с таким не знаком.
— Не знаком?!!!
Громов не знал, что и думать. Хотя… спроси в российской провинции у подростков о… гм… ну, скажем, о Монферране или Стасове — многие ответят? Да никто! Вот и Жоакин — типичный представитель «поколения пепси» — такой же. Однако Гауди для Каталонии это все же не Монферран, и не Стасов — бренд! Ну как можно не знать?
— Ты в Барселоне-то был?
— Нет, не довелось покуда, — Жоакин шмыгнул носом. — Хоть сейчас посмотрю — перед смертью.
— Да что ты все заладил — «повесят», «перед смертью»! — не на шутку рассердился Андрей. — Ой, не нравятся мне твои суицидальные настроения, так и знай.
— Сеньор Андреас, — чуть помолчав, мальчишка испуганно хлопнул ресницами. — Прошу меня извинить, если я что-то не то сказал.
— Вот именно, что не то, — хмыкнул Громов. — Ладно, проехали.
Андрей вспомнил, как когда-то давно, еще будучи студентом, подрабатывал учителем в средней школе в Кировском районе Санкт-Петербурга, точнее — в Ульянке. Так очень многие из тамошних детей были, скажем, на Невском, очень и очень редко, а Эрмитаж не посещали никогда, да, похоже, и не собирались. Зачем? Зато вот с «автовскими» подраться — это другое дело, это уж — завсегда.
Здесь — то же самое, подростки везде одинаковы.
— Ты, Жоакин, спортом каким-нибудь занимаешься? Ну там, бегом, плаваньем?
— Плавать да — умею, дядюшка Паулу научил, царствие ему небесное. И бегаю вроде быстро… правда, вот сейчас не убежал.
— Быстро, говоришь… А сотку за сколько сделаешь? Что ты так смотришь-то? Ла-адно, уж вижу, какой ты спортсмен. А музыку какую любишь? Блюз, хеви-металл — как все здесь? «Маго де Оз», «Аваланч», «Тьерра Санта»… «Барон Рохо».
— Барон Рохо?! — В темных глазах парнишки вдруг промелькнул самый настоящий ужас. — Это плохо — Красный Барон! Говорят, его корабль — проклят. Ой… вы ж, сеньор, оттуда.
Громов замахал руками:
— Да ну вас, с вашими проклятьями, к черту!

Ночью Андрей спал спокойно, без сновидений, уснул сразу же, как только остановились на каком-то лугу. Устал — путь-то оказался утомительным, все ж таки трястись в телеге — отбить все бока! О том, почему его доставляли в Барселону столь странным образом, молодой человек уже даже не думал — к чему зря теряться в догадках, ведь скоро — уже очень скоро — все разъяснится, и…
А если все же…
Закусив губу, Громов глянул сквозь прутья решетки — они снова ехали по пыльной дороге и, судя по всему, должны были вот-вот добраться до места назначения. А никакой городской агломерацией пока что-то даже не пахло! А ведь должны уже были бы пойти городки-пригороды — Бадалона, Монгат…
— Бадалона? — переспросил Жоакин. — Сейчас попытаюсь спросить у возницы — он почему-то кажется мне добрее других стражников.
Парень прополз по клетке вперед и что-то тихо спросил. Потом обернулся:
— Бадалону проехали. Давно уже. А Барселона — сразу за тем поворотом. Возница сказал — увидим.
— Да уж не проглядим — точно.
Громов с усмешкой всмотрелся вперед, ожидая вот-вот увидеть вздыбленный вечной эрекцией небоскреб — Торре Акбар, развязку линий метро, крепость на горе Монтжуик, порт с башней подвесной канатной дороги…
Ничего этого за поворотом не оказалось! Нет, порт был, и Готический квартал оказался на месте, но все остальное… Где башня Акбар, где отель «Вела» — «Парус», где, наконец, Саграда Фамилия? Кругом какие-то крепостные стены, старинные дома, брусчатка… если что и было знакомое, так это кафедральный собор Святой Эулалии да — как раз проехали — церковь Марии Морской. А… а… пляжи? А колонна Колумба? Ее-то куда спрятали? Наконец — автомобили, автобусы «Барселона бас-туристик» — они-то где?! И люди… всадники… опять в этих дурацких кафтанах, а кое-кто — и в париках! А вот рядом прогрохотала карета, запряженная шестеркой гнедых! Самая настоящая карета. Как и корабли в порту… Парусники!
Значит, что же… значит, те мысли, они оказались правдой? Но это же невероятно!
— Послушай-ка, Жоакин, — холодея, спросил Громов. — А не помнишь ли ты, какой сейчас год на дворе?
Мальчишка неожиданно рассмеялся:
— Чего ж не помнить-то? Это я про число не скажу — счет дням потерял, а год нынче обычный, тысяча семьсот пятый от Рождества Христова.

Глава 3
Осень 1705 г. Барселона
Обухом по голове!

Тысяча семьсот пятый год! И тогда все сходится, тогда все, что творится кругом, — логично, а вот он, Андрей Громов, здесь, в этом мире — чужой, чужой абсолютно. И мир для него — такой же чужой. Невероятно, но факт! Иначе как объяснить все? А вот только так и объяснить — провалом во времени. Господи-и-и… Да как же так вышло-то?
Корабль этот, «Красный Барон» — с него все началось. Действительно — проклятый, прав был литовец-официант… Или латыш. Ах, ну да — рижанин, впрочем, какое это теперь имеет значение? Черт побери! А как же Влада? Она что — тоже где-то здесь, в этой проклятой эпохе? Хм… Жоакин Перепелка ни о какой странной девушке не рассказывал. Так ведь Андрей его и не спрашивал, не думал даже, что все окажется так! А теперь и не спросишь: в просторных подвалах крепости на горе Монтжуик «сообщников» разделили, поместив порознь. И Громова с утра уже вытащили на допрос — и здешний следователь (или как он там официально именовался) отнюдь не выглядел простофилей, несмотря на огромных размеров парик и кафтан с серебряными пуговицами.
В противоположность своему оставшемуся в Калелье коллеге этот казался чрезвычайно худым и сутулым. Впалые желтые щеки — проблемы с печенью? — худые руки в перстнях, пронзительный взгляд темных, глубоко посаженных глаз — весьма недоброжелательных, умных. Впрочем, внешне сей господин был изысканно вежлив, настолько вежлив, что даже соизволил первым представиться на почти безукоризненном инглише:
— Мое имя — Рамон дель Кортасар-и-Мендоза. Барон де Мендоза, если хотите, я здесь главный судья.
Вот как — сам судья, даже не следователь. Высокого полета птица. И что ему надобно?
— Хочу, достопочтимый сэр, кое-что у вас уточнить… прежде чем отправить на виселицу… х-ха-ха!
Судья внезапно засмеялся, желтые щеки его задрожали, противно и дрябло, словно потрепанная в любовных боях грудь старой шлюхи. Похоже, и этот оказался шутник, да все они тут…
— Итак, — барон взял со стола лист желтой бумаги. — Вы, сэр, обвиняетесь в деятельности, направленной на подрыв устоев государственной власти Испанского королевства и его законного правителя, доброго здравия Божьей милостью короля Филиппа, а именно — в шпионаже в пользу иностранных держав. Конкретно я имею в виду Англию, конечно. Вас послал сам командующий английской эскадрой граф Питерборо для организации мятежа в Барселоне.
— О как! — удивился допрашиваемый. — Я уже и мятежник!
Судья заглянул в бумагу:
— Три фрегата, шхуна и бриг. Кроме того — еще и большой линейный корабль — это суда, уже направленные на помощь мятежникам. Что вы так смотрите? Хотите сказать — это не ваши слова? И вы ничего не говорили о фрегатах, шхуне, бриге?
— Говорил, — хмыкнул Андрей. — Только не в этом контексте! Это модели, понимаете?
— Не беспокойтесь, дражайший сэр, я все прекрасно понимаю!
Барон улыбнулся со всей возможной язвительностью, вероятно, от столь мерзкой улыбки человека менее циничного, нежели Громов, мороз продрал бы по коже.
— Ваш юный сообщник, кстати, подтвердил эти слова.
— Жоакин! Что вы с ним сделали?
— Да пока ничего, — судья повел плечом. — Повесим мы вас вместе, завтра с рассветом, здесь же, на башне. Всем вашим английским друзьям будет хорошо видать! Ха-ха — с моря. Как вы сами прекрасно понимаете, вина ваша полностью подтверждается вашими же словами и в каких-либо иных доказательствах не нуждается. Поэтому мы и не тревожили палача.
Оглянувшись на висевшее в углу распятие, барон Кортасар-и-Мендоза иронически прищурил глаза:
— Одно лишь хочется уточнить, друг мой. Вы, кажется, русский?
— Ну да.
— Рад, что и этого не скрываете. Так что, неужели, тсар Пеотр решил вмешаться в испанские дела? Ему войны со шведами мало?
— Да ничего он не решил, — отмахнулся узник.
Судья хлопнул в ладоши:
— Так я и думал! Вы просто наемник… увы… Будь вы английским дворянином, мы бы — из уважения — отрубили вам голову, а так придется просто повесить. Мне жаль.
— Мне тоже, — Громов лихорадочно соображал, что же делать, как выпутаться из столь щекотливой ситуации. — Я вижу, вы искренне прониклись ко мне благорасположением, достопочтимый сеньор Мендоза…
— Да-да! — с улыбкой перебил барон. — Это несомненно так. Вы разумный человек, что сразу видно. Не запираетесь, не виляете, знаете, как некоторые. Ни к чему все это — только лишние страдания, о, наш палач большой мастак в своем деле…
— А если я откажусь от всех своих слов? — осторожно поинтересовался узник.
Судья развел руками:
— А к чему? Мы все равно вас повесим, только прежде отдадим под пытки. Оно вам надо?
— Нет-нет, — взглянув в холодные глаза судьи, поспешно заверил молодой человек. — Так когда, вы говорили, состоится… э-э… экзекуция?
— Да завтра уже! Не беспокойтесь, друг мой, — ждать мы вас не заставим.
С видом радушного хозяина барон развел руками и, взяв со стола серебряный колокольчик, позвонил, вызывая стражу:
— Увести. Спокойной ночи, уважаемый сэр! Приятных сновидений.
Еще издевается, сволочь! Узник поднялся, звякнув цепями, и, ведомый дюжими стражниками, зашагал обратно в узилище. Похоже, все приближалось к концу — и очень быстро. Тоже еще, нашли английского шпиона! И, главное, как-то очень быстро, без всяких утомительных разбирательств, даже слушать-то особо не стали. Оп — и на виселицу! А меньше надо было болтать со всякими гадами! В следующий раз… хм… если он будет, эти ребята, похоже, слов на ветер не бросают, раз сказали — повесить, значит…
Захлопнулась позади тюремная дверь, и Громов тяжело опустился на пол. Снова гнилая солома, темница, запах мочи — господи, да когда же это все кончится? Молодой человек вдруг улыбнулся, хотя вовсе и не хотел — в его положении куда лучше бы было, чтоб все это не кончалось как можно дольше!
И вообще-то, неплохо было бы сейчас подумать — а как отсюда выбраться? Цепи, решетки, засовы, стражники — где здесь самое слабое звено? Ясно и ребенку — стражники, человеческий фактор, постоянно обуреваемый завистью, алчностью, лиходейством и прочими не слишком-то почтенными страстями, коими, несомненно, нужно было воспользоваться… если б только имелось время. Хоть немного бы времени, а то ведь — «на рассвете повесим». На рассвете… не рановато ли? Что им, поспать не охота, что ли?
— Эй, англичанин! — ближайший сосед — дюжий мужик с огненно-рыжею бородищей — заворочался у себя на соломе. — Слышишь, я тебе говорю. Понимаешь по-французки?
— Кое-что, — насторожился молодой человек.
— Вот и я — кое-что, — мужичага хмыкнул и негромко расхохотался. — Тебя тоже обещали завтра повесить?
— Угу. Прям на рассвете, — Громов быстро припомнил весь свой запас французских слов.
— Врут! — убежденно отозвался собеседник. — Не успеют они на рассвете, а вот к обеду — да, успеют.
— И что с того?
— А до обеда всякое может случиться. Меня Жауме зовут, Жауме Бальос, кузнец.
— Громов, Андрей… Андреас, — молодой человек протянул руку, сразу же почувствовав в ответ столь крепкую хватку, что едва не ойкнул от неожиданности. Вот уж сразу видно — кузнец!
— Что, нынче и кузнецов вешают?
— Нынче всех вешают. Проклятые кастильские собаки!
Ага, вот и тут пошла политика. Чувства каталонца, которому навязывали кастильскую власть и французского короля — внука Людовика Четырнадцатого — Филиппа Бурбона, можно было понять, только в данной конкретной ситуации им, наверное, не нужно было отводить столько места.
— Спрошу сразу, — подобрав нужные слова, Громов понизил голос.
Оно, конечно, и этот рыжебородый кузнец вполне мог оказаться подсадной уткой, как пресловутый недоброй памяти Жузеп, однако терять-то было нечего — все равно утром повесят… ну пусть не утром — днем.
— Можно ли отсюда бежать?
— Бежать?! — ахнул Жауме. — А ты хват, как я погляжу!
Эту фразу он произнес по-каталонски, но Андрей понял, верней — догадался.
— Нет, парень, — стены здесь слишком крепки, а цепи… как кузнец скажу — хорошая работа!
— Ты веревки еще похвали, — Громов задумчиво пожевал соломинку. — Главное-то не стены, а люди. Стражники-то здесь кто?
— Кастильцы! Весь гарнизон из них. Подлые псы!
— Что, кастильцы не любят серебро?
— А у тебя оно есть?
— Нет, но ведь можно сказать, что есть… Где-нибудь в надежном месте. Главное, найти, кого заинтересовать. Что, таковые не найдутся?
— Не успеем, — собеседник с сожалением покачал головой и, чуть помолчав, зашептал: — А дверь здесь вышибить можно, я вчера посмотрел — засовец-то хлипкий. Только ночью надо — когда все уснут, я тут многим не доверяю.
— А мне? — вскинул глаза Андрей.
Кузнец расхохотался и хлопнул его по плечу:
— А мы с тобой два сапога — пара. И тебе, и мне завтра на виселицу — это все знают.
— Так значит ночью? — с вновь обретенной надеждою прошептал Громов.
— Ночью. А сейчас — тсс!
До ночи еще оставалось время подумать, поразмышлять, прокачать ситуацию, чем и занялся Громов после разговора с новым знакомцем — Жауме Бальосом, честным каталонским кузнецом… хотелось верить, что честным.
Итак, пока позволяло время, Андрей пытался припомнить хоть что-то из имевшихся ранее знаний, увы, по данному вопросу достаточно скудных. Тысяча семьсот пятый год — так называемая «война за Испанское наследство», битва за престол после безвременной кончины больного и бездетного испанского короля Карлоса Второго. Как водится — пара претендентов на освободившийся трон в лице Филиппа Бурбона и Карла Габсбурга. За Филиппом стоял Людовик Четырнадцатый, король-солнце, стояла Франция, чрезмерное усиление которой за счет фактического присоединения Испании было невыгодно никому и в первую очередь — Англии, Голландии, Австрии, — они и образовали коалицию, и война велась с переменным успехом. Вот, в принципе, и все — да и кто из российских — и не только российских — историков сказал бы больше? Разве что университетские профессора, преподаватели с кафедр новой истории — но тех ведь раз, два и… А все остальные историки, даже остепененные, крайне специализированные вплоть до «Эволюция лошадиных подков в период ранних Каролингов» или, как у Громова, «Крестьяне-отходники Тульской губернии». О войне за Испанское наследство, прямо России не касавшейся, у всех — крайне поверхностные знания, а то и вообще никаких. Даже кто такой лорд Питерборо, к стыду своему, Громов мог только догадываться, знал лишь то, что Англией к этому времени правила королева Анна, да смутно припоминал некоторых известнейших полководцев типа Евгения Савойского или Вальми.
Нет! Ну ведь угораздило же! И… как же там Влада? Она тоже здесь, в восемнадцатом веке, или все же девчонку миновала сия фантастическая участь? Вопросы, вопросы… Что в них толку сейчас? О другом пока надо думать. О другом… Выбраться для начала отсюда, а уж опосля — там видно будет.

— Эй, просыпайся, друг. Пора!
Тревожный шепот кузнеца Жауме Бальоса вовсе не разбудил Громова — молодой человек уже давно не спал, все ворочался, ждал, всматриваясь в темноту. Встав, сообщники на ощупь подобрались к двери и разом ударили в нее плечами — раз-два! Не особенно-то и шумно получилось, лишь жалобно звякнул упавший на пол засов. Хлипенькие оказались запоры! Понятно, почему — видать, давненько здесь двери не вышибали.
— Идем!
Жауме уверенно зашагал по узкому коридору, как показалось Андрею — куда-то в глубь тюрьмы, прочь от видневшихся невдалеке пляшущих желто-оранжевых отблесков — похоже, там, за углом, ярко горели факелы.
С минуты на минуту Громов ожидал погони — тюремщики обязательно должны были спохватиться, явиться на шум, если, конечно, они его слышали, не спали. Тяжелое дыхание кузнеца слышалось впереди, шаги беглецов гулко отдавались под сводами, а погони что-то не было слышно — странно!
— Они дрыхнут все, — шепотом пояснил Жауме. — Ленивые кастильские свиньи. К тому же им давно не платили жалованья. На все — плевать.
Понятно! Андрей усмехнулся — раз жалованье не платят, так и в самом деле — зачем честно службу нести?
— Думаю, стражники и сами разбегутся, едва только увидят распахнутую дверь, — тихо засмеялся кузнец. — Такие уж это воины. Набрали невесть кого — заставили служить силой. Ну то нам на руку.
— Странно, что еще вся тюрьма не сбежала, — пошутил молодой человек.
Кузнец хмыкнул:
— Не сбегут — боятся. Страх — великая сила. Да и настоящих борцов в крепости нет — похватали бог знает кого: недоимщиков крестьян, цыган, бродячих акробатов. Да и они, может, бежали бы, кабы знали, что служба тут наперекосяк. Тем более — скоро тут всем не до нашего побега будет — уже третий день в море реют вымпелы английской эскадры! Скоро, скоро сядет на трон добрый король Карлос, а кастильские псы пусть убираются в свой поганый Мадрид!
В последних словах Жауме сквозила самая лютая ненависть, словно кастильцы были захватчиками — да ведь и были, лет с полсотни назад подавив народное восстание, известное как «война жнецов». Насколько помнил Громов, тогда Каталония на краткий миг стала свободной страною… на краткий — но незабываемый здесь для многих — миг.
— Сюда… Эй!
Задумавшись, Андрей едва не пропустил поворот — черный лаз, ведущий куда-то наверх, на крепостные стены. Резко потянуло ночной свежестью, неожиданный порыв ветра растрепал волосы беглецов, выбравшихся на открытую галерею. В усыпанном желтыми звездами небе ярко сияла луна, и высокие зубчатые башни отбрасывали качающиеся призрачные тени. Путь неожиданно преградила решетка, на вид — весьма прочная…
— Пройде-ом! — обернувшись, успокоил кузнец. — Эту решетку я ковал. И замок тоже я ставил.
Он протянул руку, что-то звякнуло, заскрипело, и решетка покорно сдвинулась в сторону.
— Проходи! — галантно предложил Жауме. — Увы, главные ворота охраняются гораздо лучше, чем узники, — из крепости мы не выйдем.
— Не выйдем? — Громов с удивлением посмотрел на своего сообщника. — Зачем же тогда было бежать?
— Укроемся в верхнем саду, на время, — шепотом пояснил кузнец. — Думаю, нам недолго придется ждать.
— Ждать? Чего?
— Увидишь. А сейчас — идем, и быстрее: скоро рассвет.
И в самом деле, на востоке, за цепью невысоких гор, уже сверкали алым зарницы, и первые солнечные лучи готовились озарить своим светом покрытые густыми кустами вершины.
Верхний сад занимал почти весь двор крепости, ту ее часть, что выходила к морю. Вдоль всей стены, уставившись жерлами в сторону гавани, грозно торчали пушки, в числе которых — огромные девяностошестифунтовые орудия, способные превратить в щепки любой вражеский корабль, рискнувший зайти в порт Барселоны. Кроме этих монстров, числом около дюжины, еще имелись стволы калибром поменьше — двадцатичетырех- и даже двенадцатифунтовые, эти были установлены на деревянных лафетах с небольшими колесиками, принайтованные к стене прочными канатами, подобно тому, как делается на военных судах. При нужде все эти пушки можно было перекатить к противоположной стене и обстреливать город.
— Нам сюда, друг Андреас!
Сообщник кивнул на помост, маячивший за деревьями и украшенный какими-то сюрреалистическими надстройками… мачтами, что ли? Да нет! Не мачты — то были виселицы, уготованные в том числе и для двоих беглецов… если б их, конечно, поймали.
«Черт! — запоздало подумал Андрей. — А ведь Перепелку сегодня повесят».
Он совсем забыл про мальчишку и сейчас ощутил некий укол совести, ведь Жоакин оказался здесь его, Громова, волею… ну и по своей собственной просьбе, конечно… но если б не Андрей, то…
На душе почему-то заскребли кошки.
— Вот, сюда, — наклонившись, Жауме оторвал от эшафота доску. — Тут и спрячемся. Тут отсидимся.
— Хорошее место, — забираясь внутрь, одобрительно произнес Громов. — Надеюсь, никому не придет в голову сюда заглянуть.
— Не придет, — уверенно хмыкнул кузнец. — Не до того будет.
Он, верно, знал что-то такое, о чем пока не догадывался Андрей, знал, но не говорил — наверное, не считал нужным.
Начинающийся день быстро вступал в свои права: одна за другой гасли звезды, потускнела луна, и вот уже блеснул, заглянув в щель, первый луч солнца.
И тут же раздались крики, кто-то забегал, заорал… что-то заскрипело…
— Они перетаскивают пушки! — Жауме неожиданно выругался. — Подлая кастильская сволочь! Этого нельзя допустить, друг, иначе погибнет много наших.
— Кого-кого погибнет?
— Потом объясню, — кузнец сплюнул и, подняв глаза, спросил: — Ты со мной?
Громов улыбнулся:
— Конечно!
— Тогда знай, что тебя могут убить.
— Меня… нас могли и повесить. Смерть от пули или меча лучше, чем от веревки.
— Клянусь святой Эулалией, ты сейчас славно сказал!
Засмеявшись, каталонец припал глазами к щели, то же самое поспешно проделал и Андрей, увидев, как около пушек суетились солдаты, одетые кто во что горазд и таким же образом вооруженные — у кого-то имелся палаш, кто-то, припав к тяжелому лафету, бросил на землю пику, кто-то прислонил к дереву тяжелый мушкет, у большинства же, похоже, никакого огнестрельного оружия не имелось, впрочем, для обороны вполне хватало и пушек.
Командовал всеми высокий кастилец в темно-синем кафтане, с искаженным от ярости лицом. Изрыгая проклятия, он размахивал шпагой, время от времени подбадривая своих солдат увесистыми пинками:
— Быстрее! Быстрее, шваль!
Несчастные солдатушки торопились, как могли — однако выходило плохо. Если двенадцатифунтовые орудия (вес — около тонны) еще получалось как-то переместить, то уже о двадцатичетырехфунтовых, весивших больше трех тонн, речь, похоже, не шла, несмотря на все неистовство командира.
«Двадцать четыре фунта, — подумал Андрей. — Стандартное орудие фрегата или даже линейного корабля. Интересно, зачем они их разворачивают? В городе что-то произошло?»
А солдаты уже прочищали стволы банниками, закладывали пыжи и заряд, вот запалили фитили, кастилец в синем кафтане поднял вверх шпагу.
— Нет! — воскликнул кузнец. — Мы не дадим им выстрелить. Слава свободной Каталонии!!!
С этим словами он выскочил из-под эшафота, словно черт из бутылки, и Громов без колебаний последовал за ним. Жауме схватил чье-то копье, Громов — мушкет, оказавшийся не заряженным… Пришлось действовать прикладом — в-в-ух!!!
Ближайшие расчеты тут же разбежались по сторонам, видать, не поняли, что нападавших всего двое!
Что они при этом кричали, Андрей, естественно, не понимал, но догадывался.
— Мятежники! Проклятые каталонцы!
Ругающийся командир в синем кафтане и со шпагой в руке неожиданно оказался перед Громовым, и тому, несомненно, пришлось бы туго, если б не помощь Жауме, метнувшего в «кастильскую сволочь» пику, а затем — и банник.
От пики кастилец увернулся, а вот банник едва на угодил ему в голову, задев плечо и вызвав кучу проклятий, в немалой степени под влиянием которых солдаты пришли в себя и принялись окружать беглецов, щетинясь алебардами и палашами. Кое-кто уже тащил мушкет…
Беглецы встали спина к спине, готовясь подороже продать свои жизни.
— Ты верно сказал, друг Андреас, — сквозь зубы промолвил кузнец. — Лучше принять смерть от пики, пули или палаша, чем от веревки. Нам с тобой терять нечего… А ну подходите, подлые кастильские псы! Кому первому проломить башку?
Жауме угрожающе взмахнул банником… И в этот момент откуда-то снизу послышались торжествующие крики. Кастильцы замялись — видать, этим парням не очень-то хотелось воевать, и командир вновь попытался вразумить их ругательствами и пинками.
— К орудиям, живо к орудиям!
Размахнувшись, Громов швырнул в него мушкет — все равно не заряженный, — угодив в плечо. Кастилец выронил шпагу…
И вдруг весь двор наполнился вооруженными людьми: кто-то был в кафтане, кто-то в рваной безрукавке, а кто-то и вовсе голым по пояс. У некоторых имелись мушкеты, и пистолеты даже — сразу раздались выстрелы — остальные были вооружены алебардами, пиками, палашами и даже абордажными саблями. На шляпах и на одежде у многих виднелись желто-красные каталонские ленты.
С криком «слава Каталонии!!!» толпа с яростью бросилась на солдат, завязалась схватка, в которой приняли посильное участие и беглецы.
— Слава Каталонии! — размахивая чьим-то палашом, орал кузнец. — Слава доброму королю Карлосу!
Андрей невольно улыбнулся — так вот чего ждал его рыжебородый друг! Вот на что надеялся. Восстание! Мятеж!
Ворвавшиеся во двор мятежники быстро покончили с кастильцами — кого-то убили, кто-то сдался в плен, а кто-то просто предпочел убежать. Командир в синем кафтане валялся у лафета двадцатичетырехфунтовой пушки с пробитой головой.
— Слава Каталонии! Королю Карлосу — слава!
— Храбрецы! — вскочил на эшафот высокий, похожий на цыгана мужчина в рваном — но явно недешевом — кафтане с золотистыми позументами. Как видно, сей человек и был предводителем… ну не всех мятежников, а скорее — именно этого отряда.
В правой руке его сверкала шпага, в левой — пистолет с колесцовым замком. Спусковым крючком освобождалась пружина, зубчатое колесико начинало крутиться, высекая искры, падавшие на полку с затравочным порохом. Непросто и не всегда надежно, но все же лучше, чем фитиль, который всегда приходилось держать тлеющим — иначе как выстрелить-то?
— Друзья мои, вы нынче — надежда Каталонии! — зычно выкрикнул главарь, и кузнец Жауме Бальос благоговейно перевел его слова своему новому другу.
— Но ждать нечего, — нам нужно взять башни, иначе флот лорда Питерборо не сможет войти в гавань… и тогда наше восстание обречено! Помните, пушки не должны сделать ни одного выстрела, в крайнем случае — один. Эти орудия, — предводитель показал шпагой на огромные пушки, — уже не выстрелят, но те… — он кивнул на башни. — Думаю, найдутся средь вас храбрецы. Эти башни мы просто сейчас обстреляем, а вот дальние…
— Я здесь знаю все пути! — волнуясь, выступил вперед кузнец. — Я, Жауме Бальос… я пройду… проведу… А это мой друг, русский.
— Русский? — вожак удивленно вскинул глаза, темно-серые, словно холодное северное море. — Что ж — рад! Я — команданте Ансельмо Каррадос.
— Андреас, — кивнув, молодой человек невольно усмехнулся. Команданте, надо же. Почти Че Гевара!
— Так вы сможете…
— Мы сделаем все! — твердо уверил Жауме.
Команданте махнул пистолетом:
— Тогда да поможет вам Бог и святая монтсерратская дева! Вперед, друзья мои. Помните — от вас сейчас зависит многое. Постойте! Возьмите с собой людей.
Со всех сторон, по всей крепости, уже давно слышались выстрелы, звон сабель и палашей, крики. Все вокруг бегали, вопили, ругались — торжествующие повстанцы, разбегающиеся солдаты гарнизона, освобожденные узники.
— Сеньор Андреас! — услыхал Громов за спиною.
Молодой человек обернулся:
— Жоакин! Ты жив еще?
— Жив, да, — обрадованно закивал парень. — Не успели-таки повесить, ага.
Темные глаза его сияли радостью и счастьем.
— Я с вами, сеньор Андреас.
— С нами может быть опасно.
— Где сейчас не опасно?
— В этом ты прав, парень. Пошли.
— Это кто еще? — уже на галерее обернулся Жауме Бальос.
Громов невольно рассмеялся:
— Один мой старый знакомец. С которым нам с тобой суждено было вместе висеть.
— Что ж, из него выйдет славный воин… ежели не убьют!
Пройдя по крепостной галерее, небольшой отряд повстанцев во главе с кузнецом оказался у дальней башни… и тут же лишился сразу троих — с башни выстрелили из мушкетов.
— Метко палят, сволочи, — укрывшись за крепостным зубцом, выругался Жауме. — Нам надо вышибить вот эту дверь, — он кивнул на небольшие воротца, ведущие в башню. — Вышибить — да. Правда, пока ума не приложу, как это сделать.
— Они будут стрелять, — предупредил Андрей. — И швырять сверху камни.
Кузнец отмахнулся:
— Знаю. И все же — мы должны ворваться внутрь. Нужен какой-нибудь таран…
— Тогда уж лучше пушка, — усмехнулся Громов. — Думаю, двенадцатифунтовка как раз подойдет. Правда, тащить ее сюда — умаемся.
— Ничего, притащим.
Сплюнув, Жауме обернулся к повстанцам и что-то им сказал, видать, то же самое, что — только что — Громову.
Да, пушка — это был бы выход. Ядро запросто вышибло бы дверь, а уж дальше — дальше все решил бы яростный и быстрый натиск.
Часть мятежников немедленно покинула галерею, отправившись за орудием, все остальные принялись ждать.
— Пушку надо подтащить незаметно, — задумчиво промолвил Андрей. — Поставить хотя бы во-он у того сарая. И выстрел будет — только один. Если не попадем — они могут успеть забаррикадироваться.
— Да-а, — кузнец прикинул предполагаемую траекторию. — Можем и не попасть, с первого-то выстрела. Ну а на второй подтащим оружие ближе, и уж тогда… Но ты прав — пока заряжаем, они вполне могут набросать у ворот всякого хлама — камней, ядер. Возьми их тогда! Никаких зарядов не хватит. Может, два орудия притащить?
— Заметят. Где мы второе-то спрячем?
Словно в ответ на мысли и слова мятежников с башни рявкнула пушка. Стреляли в сторону города, как раз по восставшим.
— Двенадцатифунтовка, — кто-то из повстанцев определил на звук. — Главные-то орудия у них на порт смотрят.
Ну ясно, что на порт — куда же еще-то? Отсюда, с горы Монтжуик, вся гавань как на ладони.
— А что это за оконце? — присмотревшись, Громов задумчиво показал рукой на высоту примерно третьего этажа.
— Ах, это, — проследил за его взглядом кузнец. — Там небольшая кузница, и есть проход на верхнюю площадку, к пушкам. Ты полагаешь…
— Да, кто-то ловкий мог бы туда забраться… Прямо вот так, по камням. А потом бы просто спустил веревку… кстати, ее можно взять с виселиц.
— Я попробую! — покусав губы, вызвался Жоакин. — Когда-то я лазал по скалам, собирал птичьи яйца.
— Ты?
Громов еще не успел ничего сказать, как Жауме похлопал паренька по плечу:
— Ну давай, и да поможет тебе Святая Дева с горы Монтсеррат! Постой, подожди — кого-нибудь пошлем за веревкой.
Подросток так и полез прямо по отвесной стене, цепляясь за щели между камнями и не смотря вниз — да и зачем было смотреть, чтоб сорваться? В принципе, не такая уж и большая высота, лишь бы не заметили сверху… Не должны бы — для этого пришлось бы сильно перегнуться через парапет, а врагам было сейчас не до этого. Вот снова прозвучал выстрел.
Ловкая фигурка подростка между тем карабкалась по стене, и до оконца уже оставалось совсем немного, как вдруг Жоакин едва не сорвался, заскользил, в последний момент уцепившись за каменный выступ.
— Ну давай, — прошептал про себя Громов. — Держись, держись, Перепелка.
Парнишка немного передохнул, собираясь с силами, отдышался и осторожно полез дальше.
Андрей с облегчением перевел дух, глядя, как юноша исчез в узком проеме окна. Тотчас же вниз полетела веревка, и молодой человек оказался около нее первым.
— Эй, эй, — закричал позади кузнец. — Обожди меня.
— Нет, — обернувшись, Андрей тряхнул головою. — Ты оставайся здесь, командуй. А мы уж там разберемся, что к чему.
Следом за ним в башню забрались еще с десяток отчаянных сорвиголов, и ждать дальше было бы слишком опасно, тем более — внизу уже подтянули пушку.
— Может быть, просто спуститься вниз и открыть им дверь? — предложил Перепелка.
Громов скривил губы:
— Нет, не все так просто. Думаю, там, внизу — тоже солдаты. Зачем лишняя схватка — нам ведь нужно наверх, к пушкам.
Подросток пожал плечами:
— Тогда идем. Чего тут теперь ждать-то?
Андрей кивнул, покрепче сжимая палаш. Был ли Громов готов убивать? Сейчас он об этом не думал, до глубины души охваченный азартом схватки, теперь уже он, как честный человек, никак не мог бы уйти.
Заскрипела под ногами лестница, позади слышалось лишь хриплое дыхание повстанцев, людей, которых Андрей Громов вел сейчас в бой, быть может, для многих — последний. Еще пара десятков шагов и…
Вверху, сквозь распахнутый люк заголубело небо. Заглянувший в люк воин что-то спросил…
Вместо ответа Громов дернул его за руку и первым ворвался на верхнюю площадку башни… первым принял на себя удары вражеской шпаги, от которых, скорее всего, и не отбился бы, кабы не помощь своих.
— А-а-а-а!!! — что есть мочи заорали мятежники. — Святая Дева Монтсерратская-а-а-а!!!
Схватка оказалась весьма скоротечной — расчет башенных орудий составлял всего-то с полдюжины человек, плюс десятник-сержант — тот самый, что ринулся на Андрея со шпагой, да так и лег с пробитой кем-то из повстанцев башкою, остальные же, видя такое дело, сдались.
Снизу, со двора, послышался выстрел, и команда отчаянного кузнеца Жауме Бальоса немедленно бросилась в атаку.
— Видать, попали все-таки, — вытирая со лба пот, усмехнулся Громов. — Ты что, Перепелка, ранен?
— Да вроде нет, — пожав плечами, Жоакин широко улыбнулся.
— А чего кровь?
— Так, пока лез, ободрался.
Внизу, у дверей, и в самом деле оказались солдаты — впрочем, и там с ними справились быстро: не прошло и пяти минут, как Жауме уже обнимал своего приятеля да хлопал по плечу Перепелку:
— Ай, молодцы! Ай, молодчины!
Они немедленно послали гонца к команданте Каррадосу, и буквально через десяток минут троекратно рявкнули главные орудия крепости. Бабах! Бабах! Бабах! Казалось, что задрожали стены.
— Это они по кому так? — отпустив руки от ушей, поинтересовался Жоакин.
Кузнец ухмыльнулся:
— Холостыми палят, без ядер. Думаю — сигнал подают.
— Хо! Вон, смотрите-ка! — Перепелка показал рукою в сторону главной башни, над которой взвилось в небо полосатое каталонское знамя. — Мы победили, ага!
Громов скептически прищурился:
— Думаю, в городе еще есть кастильские солдаты.
— Есть, и много, — согласно кивнул Жауме Бальос. — Но теперь-то уж мы с ними справимся — смотрите, вот он, английский флот! Эскадра графа Питерборо идет нам на помощь. Теперь уж придет. Слава Каталонии и святой монтсерратской деве!
— Слава! Слава! Слава!

Огромный трехдечный корабль с непробиваемый корпусом из мореного дуба, тремя высоченными мачтами и гордым именем «Куин Элизабет», разрифив марселя, медленно повернулся к гавани. Следом за ним такой же маневр проделали и остальные суда эскадры. На мачтах гордо реяли красные с золотыми леопардами вымпелы, трепетали на ветру кормовые флаги с красными английскими крестами.
На просторной корме «Королевы Елизаветы», возле штурвала и стоявшего там шкипера, в резном кресле сидел тучный господин в завитом с локонами парике и красном, щедро расшитом золотом мундире. Сквозь длинную подзорную трубу господин в красном мундире пристально смотрел на крепость, а затем обернулся и, щелкнув пальцами, подозвал кого-то из стоявшей позади свиты:
— Канонирам — к бою.
— Велите открыть огонь по крепости, сэр? — изогнувшись в поклоне, осведомился подбежавший судовой офицер.
Тучный господин — командующий эскадрой Ее величества королевы Анны граф и лорд Питерборо саркастически хохотнул:
— Вы глупец, Дженкинс! Зачем нам стрелять по крепости, если она и без того наша? Вы не слышали сигнала? Не видите каталонский флаг?
— Но… это может оказаться ловушкой, милорд!
— Может, Дженкинс, вполне может, — встав, граф прошелся по палубе, зябко потирая ладони. — И вот, если окажется, мы разнесем здесь все! Но только по моему приказу, Дженкинс. А сейчас — велите готовить десант.

Английский флот вошел в барселонскую гавань без единого выстрела, если не считать сигнального залпа повстанцев. И столь же беспрепятственно высадился десант, и английские солдаты совместно с каталонскими повстанцами быстро очистили город от гарнизона испанцев. Многие кастильцы — давно не получавшие жалованья оборванцы, набранные силой бог знает где — предпочли бою плен, большинство же из них просто разбежалось, пробираясь по берегам реки Льобрегат в Валенсию, и дальше — в Толедо и в Мадрид. Барселона оказалась в руках англичан, искренне ненавидящие испанцев каталонские мятежники громогласно праздновали победу. На площадях маршировали английские солдаты, били барабаны, прямо на узкие улочки выкатывали бочки с вином, и каталонский флаг гордо реял над крепостью на горе Монтжуик, захваченной повстанцами не без помощи Андрея Андреевича Громова.
— Хорошее вино! — искренне радовался Жоакин Перепелка, черпая большим ковшом из установленной на Королевской площади бочки. — Пейте, пейте, друзья, давайте ваши кружки! А вы что же сидите, сеньор Андреас? Уже напились?
— Да, пожалуй, что так, — с усмешкой кивнул Громов. — И тебе, парень, пора с алкоголем завязывать. Хватит, говорю, пьянствовать!
Подросток обиженно хлопнул ресницами:
— Так праздник же нынче! Праздник.
— Ну разве что ради праздника и нашей славной победы!
Веселье шло в городе повсюду. Играли уличные музыканты, плясали девушки, рекою лилось вино, и крики «Слава Каталонии!», казалось, были слышны в Матаро и даже еще дальше — в Жироне. Радовался за своих новых друзей и Громов, но не очень сильно — он знал, что радость эта будет недолгой, что не пройдет и десяти лет, как Каталония потеряет остатки своей свободы, превратившись в убогую и забитую провинцию полунищей страны. Так будет. Ну а пока чего ж — радуйтесь!
— Слава Каталонии! — подняв кружку с вином, пьяно выкрикнул Громов.
— Слава доброму королю Карлосу! — подхватил сидевший на плоских ступеньках народ. Из аркад расположенной рядом башни помахали руками и шляпами.
— Королю Карлосу — слава!
— Ой, гляньте-ка! — бросив ковш, Жоакин, хохоча, указал пальцем. — Никак, кузнец наш идет. И с ним… хо… сам команданте!
— Ну вот они, герои! — кивнув на Громова и мальчишку, весело произнес Жауме. — Без этого русского вообще бы ничего не вышло. Он дрался, как лев!
— Да все дрались, — вяло отмахнулся Андрей. — Выпьете с нами, господин майор?
— В следующий раз — обязательно, — команданте Каррадос поправил отвороты новенького красного мундира — и когда только успел его приобрести? Верно, подарок… но сидит как влитой.
— Вас, господин Андреас, хочет видеть одно важное, облеченное властью лицо… даже два лица!
— О как! — удивился Громов. — Аж целых два. Ну что же, схожу.
Он обернулся к друзьям:
— Надеюсь, вы меня здесь дождетесь?
— Дождемся, а потом пойдем ко мне, — расхохотался кузнец. — Жена уже готовит праздничный ужин.
— Ужин — это хорошо, — шагая рядом с майором, молодой человек плотоядно потер руки.
— Вы говорите только по-английски? — неожиданно поинтересовался команданте Ансельмо.
Андрей пожал плечами:
— Почему же? Еще и по-французски могу… правда, немного.
— Бьен! — майор тут же перешел на французский. — Хоть король Людовик нынче наш враг, но французскую речь здесь многие знают — Франция близка. Счастлив сообщить вам, господин Андреас, что вы сейчас получите достойную награду за свой подвиг.
— Награду? — удивленно хмыкнул молодой человек. — Я знаю многих людей, достойных ее куда более, нежели я.
— Имеете в виду ваших приятелей — кузнеца Жауме и этого мальчишку по прозвищу Перепелка?
— Ну да, их.
— Не беспокойтесь, они тоже получат свое… Сейчас налево, — команданте покусал ус. — Однако насчет вас кое у кого имеются планы. Кузнец и мальчишка — простолюдины, а вы — нет, поверьте, это чувствуется сразу. В вас нет ни тени раболепия или страха, всего того, что присуще неблагородным сословиям. Признайтесь, вы — российский дворянин?
— Хм… — озадаченно нахмурившись, Громов махнул рукой. — Ну пусть так. Пускай — дворянин, хрен редьки не слаще. Но я бы хотел спросить…
— Сейчас все узнаете, не так и далеко уже осталось.
Они зашагали мимо крепостной стены, на месте которой через пару сотен лет протянется изящная улица под названием виа Лайэтана, затем повернули направо, оказавшись в довольно-таки богатом квартале, судя по располагавшимся по обеим сторонам улицы дворцам.
— Улица Монткада — не для простых людей, — усмехнулся сеньор Каррадос. — Вот это — палаццо семьи д'Агиларов, а вон там, рядом — особняк барона Кастельет, за ним дворец Мека — нам как раз туда. Жаль, вы не успели переодеться, но… Мне велено доставить вас в любом виде.
— Пикассо! — узнав здание, вдруг воскликнул Громов. — Тут же музей Пикассо, а там, в той стороне — замок и сад, а за ним — французский вокзал, я там недавно гулял… с одной девушкой.
— Девушки — это хорошо, — поднимаясь по узким ступенькам крыльца, улыбнулся сеньор Каррадос. — О, у вас скоро будет много девушек! Кстати, вы не женаты?
— Был, но… сейчас нет.
— Женим! — пообещал майор. — Обязательно женим.
Пройдя через внутренний дворик — стоявшие на часах солдаты в начищенных до блеска кирасах отсалютовали гостям алебардами, видать, знали уже команданте — посетители оказались в просторном, с великолепными мраморными колоннами, холле с висевшим на стене большим овальным зеркалом, в котором отразился… самый настоящий бродяга — косматый, обросший темно-русой бородкою, в грязных бермудах, рваной футболке «Барон Рохо»… хорошо хоть трофейные ботфорты пришлись почти впору — их кстати, Жоакин притаранил, и правильно — не ходить же новоявленному «российскому дворянину» босиком! Да, еще перевязь — перевязь с палашом в потертых замшевых ножнах, снятая с убитого командира незадачливых кастильских пушкарей. Тот еще видок, вполне подходящий для того, чтобы играть в какой-нибудь рок-группе, но явно не пригодный для визита к важным и облеченным немаленькой властью людям.
По широкой лестнице они поднялись на второй этаж, оказавшись в роскошной, обитой зелеными шелковыми обоями приемной, перед резной двустворчатой дверью, по сторонам которой стояло двое солдат с алебардами.
— Господин майор? — из стоявшего в дальнем углу кресла немедленно поднялся юркий человечек в дорогом камзоле и парике. — Это тот, о ком вы докладывали?
Глаза-буравчики пронзили Андрея насквозь.
— Да, это он, — сухо кивнул команданте.
— Так пусть войдет, — человечек скривил тонкие губы. — Милорд уже о нем спрашивал.
Кивнув, сеньор Каррадос оглянулся на своего спутника и указал на дверь:
— Прошу! Я подожду вас здесь, в приемной.
Отделанный красным деревом кабинет казался не слишком просторным, быть может, потому, что значительную часть его площади занимали уставленные книгами шкафы. За массивным, вытянутым в длину столом, с макетом старинной каравеллы, сидел тучный человек в красном расстегнутом мундире, с обрюзгшим, чем-то напоминавшим бульдожью морду лицом и обширной, лоснящейся от пота лысиной — несмотря на распахнутое во двор окно, в помещении было довольно жарко. Огромный, с завитыми локонами, парик небрежно валялся на подоконнике.
— Садитесь! — кивком указав на стоявший напротив стола стул, бросил лысый.
Глаза его — светлые и холодные, словно лед, внимательно разглядывали посетителя.
— Я — граф Питерборо.
— Польщен знакомством, милорд, — припомнив старые фильмы, учтиво поздоровался молодой человек.
Брыластое лицо графа вдруг осветилось самой добродушной улыбкой, какая больше пошла бы доброму английскому дедушке-эсквайру, нежели влиятельному сановнику и флотоводцу:
— А вы довольно вежливы… И ваш английский в общем неплох. Только несколько странен.
— Я польщен, милорд.
Громов кивнул с видом и грацией знаменитого Шерлока Холмса — Ливанова, что, надо сказать, произвело на графа еще более благоприятное впечатление.
— Я знаю, вы совершили подвиг и достойны награды…
— Но…
Не слушая никаких возражений, вельможа брезгливо махнул рукой и поднялся со стула:
— Вы, верно, бедны, хоть и благородного рода — иначе не отправились искать счастья за тридевять земель. Вот, — подойдя к шкафу, он вытащил оттуда увесистый мешочек, с видимым удовольствием бросив его на стол. — Здесь пятьдесят гиней — пользуйтесь, заслужили. Для кого-то — это целое состояние. Настоящее английское золото, думаю, вам оно придется весьма впору.
— Благодарю вас, милорд! — встав, Андрей поклонился с видом заправского лорда и даже попытался щелкнуть каблуками — да в ботфортах получилось как-то не очень.
Граф хмыкнул:
— Вижу, вы достаточно воспитаны, молодой человек. И достаточно благородны, чтобы с честью исполнять порученное вам дело… Я направлю вас к местному губернатору, недавно назначенному именем Его величества короля Испании Карла. Губернатор обговорит с вами все детали.
Громов попытался что-то сказать, но граф ожег его вмиг ставшим тяжелым взглядом, враз превратившись из доброго дядюшки в какого-то жуткого монстра:
— Англия умеет награждать, умеет и карать, — вполголоса произнес вельможа. — Всегда помните об этом, друг мой. А сейчас — ступайте. Удачи вам на вашем новом поприще.
Поклонясь, молодой человек вышел, не забыв прихватить с собой наградной мешочек. Что еще за новое поприще? Похоже, здесь уже все решили за него. Правда, хорошо, что денег дали — пятьдесят гиней, ха! Насколько помнил Громов, гинея — это полновесная золотая монет примерно в восемь грамм. Умножить на пятьдесят — четыреста грамм почти чистого золота! Неплохо. Правда, по нынешним временам это не так уж и много… но на полгода безбедной жизни, наверное, хватит — а за это время надо придумать способ отсюда выбраться. И поискать, наконец, Владу — вдруг она тоже здесь? Ну и дела творятся — не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. С утра чуть не повесили, а к вечеру — золота мешок. Бух! Словно обухом по голове.
Дожидавшийся в приемной майор без лишних слов махнул рукою:
— Идемте, я провожу вас к губернатору, сеньор Андреас. Это тоже здесь, рядом, в соседнем дворце. Только во дворец вы пойдете один, господин губернатор желает говорить с вами с глазу на глаз. Хотя… — команданте Каррадос замялся. — Я примерно представляю, что он может вам предложить. Мой вам совет — соглашайтесь.
— Соглашаться? — Андрей изумленно вскинул брови. — На что?
— Там увидите, — уклончиво отозвался майор и, выйдя на улицу, показал путь рукой. — Нам туда.
Действительно, рядом. Полтора десятка шагов. Правда, на этот раз не шикарное палаццо, а просто богатый дом с фонтаном и апельсиновым садом. И тут — часовые у входа, правда, похоже, не англичане — местные.
А внутри — все так же: широкая лестница с балюстрадой, приемная, кабинет — только не из красного дерева, попроще, но с картинами, и на окнах — шторы. Сидевший за столом мужчина в сером партикулярном платье что-то торопливо писал, обмакивая гусиное перо в чернильницу бронзового письменного прибора, однако, при появлении посетителя тут же поднял глаза:
— Здравствуйте, здравствуйте, господин Андреас! Давно вас жду. Что вы так смотрите? Проходите, садитесь. Вон стул. Представляться не буду — мы ведь с вами знакомы, кажется. Просто уточню: нынче я — губернатор.
Опустившись на стул, Громов потряс головою, словно отгоняя навязчивое видение. За столом, в должности новоявленного губернатора его встретил не кто иной, как давешний судья барон Рамон дель Кортасар-и-Мендоза. Тот самый, что вчера вечером ничтоже сумняшеся отправил Андрея на виселицу!
Да-а-а… дела. Опять — обухом по голове!

Глава 4
Осень 1705 г. Барселона
На службе у короля Карла

Громов все же не был глупцом и догадался сразу: вот почему так халатно отнеслись к его делу, вот почему не пытали, не допытывались подробностей, а просто поспешили отправить на виселицу. Помощник судьи барон де Мендоза таким образом подставлял непонятного бродягу вместо себя, ведь он сам и был английским шпионом, резидентом, столь ловко увернувшимся от удара — нате вам Громова, берите! Он-то и есть — соглядатай, его и повесить немедля. Да, все так и есть.
А теперь что ж: барон тоже получил за свои услуги награду — губернаторскую должность, славу, богатство, почет! Ишь, сидит теперь, пишет… доносы? Так вроде некому уже — ему самому теперь должны доносить.
— Рад, что вы живы, друг мой, — поиграв перстнями, улыбнулся барон. — Признаться, вы мне сразу понравились, да я этого и не скрывал.
Хм, понравился… Андрей хмыкнул, но тут же изобразил на лице самое благожелательное выражение: чего обижаться-то? Такие уж здесь нравы. Тем более всего через несколько лет ситуация в Испании изменится, на трон, ценой отказа от французской короны, крепко усядется Филипп Бурбон, в экономике станет чуть легче, с каталонским сепаратизмом безжалостно расправятся, а этого прыткого барона — повесят! Всенепременно повесят, если, правда, тот не успеет сбежать. Такова се ля ви — да.
— Вижу, вы все прекрасно понимаете, — бывший помощник судьи расплылся еще в более довольной улыбке. — Кстати, чтоб вас окончательно утешить… Знаете, что я сейчас пишу?
— Только не говорите, что фантастический роман, — скривился Громов.
— Опять шутите? — губернатор потер руки и тщательно промокнул только что написанное большим пресс-папье с до блеска начищенной серебряной ручкой. — Это — ваш лейтенантский патент, вот, возьмите. Берите, берите, не стесняйтесь, я уже поставил печать.
— Лейтенантский патент? — удивленно переспросил молодой человек. — И что я должен буду делать?
Барон Мендоза расхохотался:
— Что и все, друг мой! Что и все мы — служить! Светлейшему королю Карлу. С санкции лорда Питерборо, моим распоряжением и этой бумагой вы назначаетесь командиром полуроты — плутонга, расположенного в хорошо знакомой вам крепости Монтжуик!
— Что?! — Андрей едва не поперхнулся слюною.
— Успокойтесь, туда ныне войдут совершенно другие войска… разве что тюремщики да палач останутся прежние — зачем менять добросовестных служак?
«Вот этот-то палач тебя при Филиппе и вздернет!» — мстительно подумал молодой человек, вслух же, естественно, ничего такого не сказал, соображая, что, может, оно все и к лучшему?
— Уверен, что вы согласитесь.
— Но… я никогда не был военным…
— А им и не надо быть! — ободряюще усмехнулся сеньор Мендоза. — Руководить — не столь уж и трудное дело, к тому же вы еще молоды, успеете всему научиться. Должность приличная, к тому же — и жалованье… и самое искреннее расположение высших должностных лиц, что очень много значит, поверьте!
Андрей едва не зашелся в нервном смехе:
— Не сомневаюсь.
— Вот и славно! — потер руки барон. — Проверьте, правильно ли я вписал ваше имя — Андреас Громахо.
— Как-как? — Громов привстал со стула, но тут же махнул рукой. — А, черт с вами, пусть будет Громахо. Почти как Громыко — тот тоже был Андрей Андреевич.
— Не понимаю… о ком вы?
— Так, о своем. Так вы, дорогой барон, что-то сказали насчет жалованья?
— Жалованье? — Желтое лицо губернатора сразу сделалось скучным. — С жалованьем, честно скажу, у нас пока не того… не очень…
— Ха! — бесцеремонно оборвал собеседника новоявленный лейтенант. — Бесплатно только москиты кусают! Как же без жалованья-то служить? Мне ведь и костюмчик справить надо, и оружие… достойно экипироваться.
— М-да, задача, — барон Кортасар-и-Мендоза скорбно почмокал губами и, немного подумав, махнул рукой. — А, была не была — часть жалованья я, пожалуй, вам все ж таки смогу выдать. Ну хотя бы треть.
— Половину! — обнаглев, твердо заявил Андрей. — Так сказать — аванс.
Вообще-то служить он не собирался, а вот деньги вполне могли пригодиться.
— Вот, вот ваши пиастры, пересчитывайте, ровно тридцать пять штук! Извините, что серебро…
— Ничего, — ухмыльнулся Громов. — Сойдет и серебришко. Только не говорите, что уже завтра к службе приступать надобно.
— Так… завтра и надо бы, — развел руками барон. — Хорошо — послезавтра, до этого времени там и сержанты управятся или даже капралы.
— Вот и славно, — молодой человек аккуратно сгреб серебряные пиастры в мешочек, где уже лежали гинеи, и шутливо приложил к голове руку:
— Ну все, господин губернатор! Послезавтра выхожу на службу, а покуда — адье, ваша честь! Пойду экипироваться да праздновать.

Андрей провел ночь в раздумьях. В доме кузнеца, расположенном на окраине, у городской стены с видом на гору Тибидабо, празднование победы и спасения от виселицы затянулось почти до утра, но Громов ушел раньше, улегся во дворе, в пристройке около кузницы, на мягком, набитом свежей соломою тюфяке, да так и не смог уснуть — думал. Слишком уж был взволнован, слишком уж много всего произошло за этот такой неправдоподобно длинный день. Служить сомнительной легитимности королю Карлу — как и кому другому — молодой человек вовсе не собирался, намереваясь поскорее вернуться в Калелью и начать поиски корабля и Влады. По здравому рассуждению, насчет «Барона Рохо» Андрей все же не был уверен — вряд ли судно столько дней кряду ошивалось у побережья, наверняка куда-нибудь ушло — ищи его теперь! Ну хоть что-то о нем узнать — быть может, о капитане, шкипере, матросах — и то дело. Что же касаемо Влады, то и тут все казалось столь же запутанным, и Громов пока знал точно только одно — если девушка здесь, в восемнадцатом веке, так искать ее нужно в Калелье и близлежащих деревнях — куда она еще могла выплыть? Уж точно не в Матаро. Правда, сейчас-то Влада запросто могла оказаться и там. И даже здесь — в Барселоне. Но след — ниточку — вне всяких сомнений, нужно было искать в тех деревнях. Красивую полураздетую девушку наверняка заметили и запомнили — так что отыскать ниточку, по мысли Громова, особых проблем не составляло. Вот и нужно было отправляться — завтра же! Только для начала узнать — как? Да хоть пешком, или нанять повозку, а еще лучше — лодку, баркас — денег теперь хватало.
Андрей улыбнулся, заложив руки за голову и вполуха слушая певшего где-то за дверью сверчка. Добраться до Калельи нетрудно, как и расспросить… вот только язык! Вряд ли крестьяне или рыбаки знали английский так, как, скажем, Жоакин Перепелка… Так вот его с собою и взять, заплатить даже — вдвоем-то веселей, да и те места парень хорошо знает. Вот проспится парнишка к обеду… впрочем, можно и пораньше разбудить, за окном, кстати, уже брезжил рассвет.
Чу! Громов приподнялся на локте, услыхав какие-то странные звуки, доносящиеся со двора, со стороны кузницы. Словно кого-то пытали или… или надрывно кашлял чахоточный больной, выплевывая остатки легких. А скорее…
Андрей вдруг улыбнулся и подошел в двери. Распахнул…
Так и есть! У стоявшей рядом с кузницей объемистой кадки с водою притулилась чья-то согбенная фигура, наверняка — кто-то из вчерашних гостей-пьяниц. Ох, как бедолагу ломало, рвало! Да уж, выпили-то немало, у самого-то Громова немножко побаливала голова. Так, чуть-чуть — вино-то хорошее, качественное, не та гнусная бодяга, какой в российских магазинах торгуют.
— О, святая дева Монтсерратская! — подняв руки к небу, со стоном воззвал несчастный. — О, черная девственница, помоги, не дай погибнуть! Клянусь, больше никогда…
В принципе, Андрей понял почти все из произнесенного, и — наконец, распознав бедолагу — подошел к бочке, участливо похлопав блюющего по плечу.
— Что, Жоакин, плохо?
— Ох, сеньор Андреас, плохо!
Юноша повернул голову, бледное лицо его казалось осунувшимся и больным, руки дрожали, в темных глазах стояли боль и тоска:
— Никогда больше не буду этак…
— Все так говорят, — усмехнулся Громов. — Однако при первом же удобном случае все начинают сначала, и, более того — сами этот случай ищут. Ты водички-то попил?
— Да-а… И голову прополоскал… Ничего не помогает!
— Надо рассол… оливковый хотя бы. Эта вода — она тут не для питья?
— Нет, — застонав, парнишка покачал головой. — Для кузницы.
— Тогда раздевайся — и полезай в бочку!
Жоакин в ужасе захлопал ресницами:
— Что вы такое говорите, сеньор Андреас? Водица-то здесь холодная!
— Вот и хорошо, что холодная! — посмеиваясь, Громов взял парня за шиворот и сильно тряхнул. — А ну! Кому сказано — полезай!
— Ой, господин… Я же умру, заболею!
— Как раз вылечишься… От похмелья еще никто не умирал.
Не тратя больше времени на бесполезные споры, молодой человек схватил подростка в охапку и с хохотом бросил в бочку, а затем еще и пару раз окунул с головой, не обращая внимания на вопли.
— Что тут такое, господи? — распахнув ставни, высунулся из окна заспанный хозяин в смешном ночном колпаке с кисточкой.
Громов помахал ему рукой:
— Доброе утро, почтеннейший сеньор Жауме. Наш юный друг Жоакин решил искупаться в твоей бочке. Ничего?
— Да ничего, пусть купается. Завтра все равно новую воду привезут, а эту выльем. Да! Ежели захотите позавтракать — сейчас Льота пожарит яиц. И вино еще не кончилось, х-ха!
Смачно зевнув, кузнец захлопнул ставни.
— Ну что, накупался? — молодой человек посмотрел на дрожащего парня. — Тогда вылезай. Сейчас завтракать будем — вон, в летней кухне уже Льота хлопочет. Доброе утро, Льота!
— И вам да поможет Святая Дева, сеньор!
Громов и сам не заметил, как поздоровался с кухаркой — румяной и добродушной женщиной, вокруг которой уже бегали младшие детишки Жауме — как видно, выпрашивали что-нибудь вкусненькое.
— Ну вылезай уже!
— У-у-у-у! — дрожа всем телом, Жоакин выбрался из бочки — струйки воды стекали с его лохмотьев грязными журчащими ручьями.
— Я водяной, я водяной! — по-русски пропел Громов и толкнул парня в плечо. — А теперь — зарядка! Ноги на ширину плеч — оп.
— Госпо-о-один…
— Ставь, говорю, иначе снова в бочку брошу! Наклоны… раз-два. Раз-два, раз… Теперь — попрыгали, оп-оп-оп… Побежали! Да ноги-то по земле не волочи, поднимай коленки повыше!
Через полчаса интенсивной терапии пришедший в себя Жоакин чинно сидел рядом с Андреем за небольшим столиком у летней кухни, и в обе щеки уплетал яичницу, жаренную на оливковом масле.
— Кушай, кушай, — расслабленно потягивая вино, ухмылялся Громов. — Ишь, как тебя на аппетит-то пробило.
От иезуитски предложенного сотрапезником «стаканчика доброго винца» подросток, страдальчески скривившись, отказался, но в себя, после водных процедур, зарядки и плотного завтрака, более-менее пришел и стал вполне подходящим для беседы, чем не замедлил воспользоваться хитрый «дворянин руссо».
Правда, все предложения Андрея Жоакин с ходу отверг.
— Как? Уехать? И не приступить к службе? Вы ж, господин Андреас, нынче — королевский лейтенант, сами вчера патентом хвастали.
— Ну уж и хвастал… — молодой человек уязвленно покривился. — Просто показал.
— И сразу же решили стать дезертиром! — укоризненно покачал головой Жоакин. — Нет, нет, не спорьте — ваше отсутствие именно так и будет выглядеть. Можете не сомневаться, схватят вас быстро, и столь же быстро повесят, не затрудняясь особым расследованием…
— Уж в этом не сомневаюсь, — буркнул Громов. — Схватить да сразу повесить — вообще в добрых местных традициях.
— Тем более, — продолжал юноша, хитро прищурив глаза. — Никто вам ничего не скажет! Ни в Калелье, ни в других деревнях. Вы, сеньор Андреас, для них — опасный и подозрительный чужак! Тем более вести о вашем дезертирстве со службы распространятся быстро, и где вас будут искать? Именно там, откуда и привезли.
Молодой человек задумался — мальчишка-то, по сути, был прав, как ни крути. Но что же оставалось делать? Просто сидеть здесь сложа руки… даже не сидеть — служить, отрабатывать лейтенантский чин и жалованье!
Помолчав, Жоакин склонил голову набок и улыбнулся:
— Вам, достопочтенный сеньор лейтенант, никак нельзя без верного слуги. Это вообще как-то странно, чтоб благородный человек, да при такой должности — и вдруг сам по себе, без прислуги.
— Это ты ко мне, что ли, в слуги набиваешься? — с усмешкой перебил Андрей.
Парнишка тотчас же кивнул:
— Угу. Именно так и есть.
— Что ж…
Молодой человек задумался — в принципе, иметь при себе знающего все местные закорючки человека было бы явно неплохо, тем более — переводчика.
— Я буду вам верным слугой всего за один дублон в неделю, сеньор!
— За дублон, о как! А серебро тебе не подойдет?
— Пиастры? — оживился парень. — Еще даже и лучше — не надо возиться с разменом.
— Не слушайте этого малолетнего пройдоху, сеньор, — неожиданно влезла в разговор убиравшая со стола посуду кухарка. — За дублон можно нанять целых двух слуг, да еще и конюха! Дублон в неделю — надо же, раскатал губу! Да он еще и украдет столько же!
— Я что же, по-твоему, похож на вора, Льота?
— Конечно, похож! Оборванец оборванцем.
— Да тьфу на тебя!
Уловив общий смысл беседы, молодой человек грозно взглянул на Перепелку:
— Ты что же, меня ограбить хочешь?
— Сеньор! — молитвенно сложив руки, Жоакин посмотрел на своего будущего господина честнейшими и преданнейшими глазами. — Я ж для вас все устрою — а это не так уж и просто, поскольку вам нужно многое. Одних батистовых сорочек — дюжину, из которых полдюжины — с кружевами, а полдюжины — простых. Еще и камзол, и панталоны, и кафтан с вышивкой, не говоря уже о треуголке с плюмажем! А шпага, пистолет, перевязь? О, здесь такие ушлые оружейники — вам запросто всучат дрянной фитильный пистоль по цене колесцового!
— Ты что же, полагаешь, я совсем слепой и не разбираюсь в оружии? — возмутился Громов.
Парнишка замахал руками:
— Что вы, что вы, почтеннейший сеньор! Просто здесь такие люди, ага. Их надо знать, торговаться — а как же вы будете торговаться, не владея языком? Да и не к лицу это благородному человеку.
— Ну ладно, ладно, убедил, — Андрей раскатисто расхохотался и прихлопнул ладонью по столу. — Считай, что ты уже принят на службу. Сегодня же получишь свой дублон, точнее — гинею…
— О, господин!
— И отправишься в Калелью — разузнаешь там для меня кое-что.
— Госпо-о-оди-ин! — протянул Жоакин уже другим тоном, в котором явно слышалась неподобающая для слуги насмешка. — Вот вы меня отправляете, ага! Путь-то не такой уж и близкий — дня три туда, столько же обратно, да там еще… И что вы здесь будете без меня делать? Кто сыщет для вас жилье, кто все обустроит? Кто? Или вы думаете, дядюшка Жауме будет вам помогать — так ему некогда, он же кузнец, а не слуга.
И вновь мальчишка говорил дело, рассуждая вполне логично. В самом деле, нужно было как-то здесь обустраиваться, ведь кто знает, насколько затянутся поиски? И — даже если Влада здесь, даже если она найдется — что дальше? Как скоро удастся отсюда выбраться, вернуться в свою эпоху? Может быть, вообще никогда!
Господи-и-и… Ну надо же так влипнуть! Или это все — просто затянувшийся кошмарный сон? Ага, сон… вздернули бы — вот был бы сон.
С остервенением сплюнув, Андрей выхлестал три стакана вина — один за другим, без перерыва и закуси, да посмотрел вокруг так, что Жоакин шарахнулся в сторону, отпрянув:
— Что с вами, сеньор? Не беспокойтесь, все устроится в наилучшем виде!
— Хотелось бы верить, — опустив опустевший стакан, на полном серьезе отозвался Громов. — Хотелось бы.
Все устроилось за три дня. В течение первого Жоакин подобрал подходящее жилье, сняв апартаменты с полным пансионом на втором этаже небольшого особнячка на узенькой улице Бисбе. Тогда же была заказана одежда — лучшему барселонскому портному, которому еще пришлось доплатить за срочность — не являться же на службу в отрепьях! Еще посетили сапожника, заказав четыре пары башмаков, две — с пряжками и две — с шелковыми бантами, на выход в приличное общество, а уж потом очередь дошла и до оружейников: два пистолета с кремневыми замками, шпага, кираса, офицерский жезл. Да! И конечно же — дюжина белых батистовых сорочек, и еще две сорочки ночных. И шелковые носовые платки, и два парика, один опять же — на выход, и вообще много чего по мелочи, в том числе и какой-то индейский идол, купленный Жоакином просто так — «для обстановки».
— Такое чудо есть в каждом богатом доме, — поставив идола в углу, пояснил подросток. — И нам без него никак нельзя — а вдруг кто в гости заглянет? Какой-нибудь благородный человек… или даже дама.
Слава богу, хоть мебель да постельное белье были хозяйскими и входили в стоимость аренды квартиры, о чем с достоинством уведомила домовладелица — дона Эвальдия — подвижная сухонькая старушка в платье из черного крепа — вдова какого-то полковника или команданте — майора. Кроме этого особнячка, дона Эвальдия еще владела двумя ветряными мельницами у реки Льобрегат и мостом через другую речку — Безос. За проезд по мосту доверенное лицо вдовицы усердно взимало плату, не такую уж и большую, но постоянную.
— Надо, сеньор Андреас, и нам какую-нибудь мельницу купить, — отчитываясь вечером в тратах, завистливо протянул Жоакин. — Или мост. Да, летом реки пересыхают, зато в другое время года — доход верный.
— Погоди ты с мельницей, — вытянув ноги в удобном кресле, новоиспеченный лейтенант Его сомнительной легитимности Величества короля Карла Габсбурга, внимательно читал поданный слугой список. — Это вот что у тебя? Учителя какие-то.
— Ой, господин, совсем забыл сказать! — юноша всплеснул руками. — Этот вот месье Жан-Жак Обри — учитель обходительности и хороших манер, без которых благородному сеньору нынче никак нельзя, я вот и подумал, что вы все же из Московии, из России, а тамошние манеры могут сильно отличаться от наших, и было бы хорошо…
— Ладно, согласен, — кивнул «благородный сеньор». — А это кто?
— Месье Кавузак, учитель фехтования и танцев, вы сами просили.
— Ах да, да, — припомнил Андрей.
Фехтованием и впрямь нелишне было заняться, если уж врастать в здешнюю жизнь.
— Он что же — тоже француз?
— Я нарочно таких выбирал, чтоб вам было легче общаться. Пока еще каталонский как следует выучите…
— И кастильский, — строго промолвил молодой человек. — Ты и кастильскому меня тоже научишь. Или не знаешь?
Подросток обиженно моргнул:
— Да чего же не знаю-то?

Жоакин отправился в Калелью уже на следующий день, за двадцать пиастров наняв в рыбацкой гавани добрый баркас с четырьмя гребцами и парусом и, как и положено усердному слуге, не забыв перед отъездом почистить сапоги своего господина. В сапогах этих — трофейных ботфортах, стянутых с какого-то трупа — сеньор лейтенант и отправился в крепость, прямо так пешком и пошел, подумывая, что, кроме всех прочих, еще нужно нанять и учителя верховой езды — обязательно!
Новый комендант крепости Монтжуик — дородный увалень лет тридцати пяти, с черной как смоль шевелюрой и пышными, столь же непроходимо черными усами, принял своего заместителя весьма радушно, с ходу плеснув в стакан какого-то жуткого пойла, которое позиционировал как «добрый ямайский ром». По вкусу «ром» сильно напоминал паленую кавказскую водку, но выпить все же пришлось — за знакомство и для упрочения начавшихся дружественных отношений.
— Меня Педро зовут, — запоздало представился сеньор комендант, говоривший по-английски через пень-колоду, но вполне понятно. — Педро Кавальиш, капитан, да. Назначен на должность, как и вы — по представлению сеньора команданте Каррадоса, ныне отправившегося с графом Питерборо в Гибралтар. Кстати, свой капитанский чин я еще не обмывал — некогда как-то было.
— Так и я свое лейтенантство… — Громов заговорщически понизил голос, уже понимая, что комендант — человек хороший, хоть, наверное, и сволочь.
— А ты, я вижу, свой парень, сеньор Андреас!
Так вот, незаметно, перешли на «ты», а после пятого — или шестого — стакана отбросили уже и «сеньоров». Выпили много, да и как было отказаться пить за «славную Каталонию» и «за доброго короля Карла»? Откажешься — точно не патриот, может быть даже тайный сторонник мерзкого французского прихвостня — Филиппа Бурбона!
— Ой… — ближе к полудню Андрей почесал голову. — Я ж хотел со службой своей познакомиться… на солдат посмотреть.
— Э-э, Андреас, дружище! — вытаскивая из шкафа еще одну баклагу, капитан пьяно погрозил собутыльнику пальцем. — Солдаты как солдаты, чего на них смотреть-то? Все — добрые каталонские парни… ну может, на парадах шагать не умеют — так и что с того? Разве ж это для солдата главное?
— Точно — не это, — согласно кивнул «сеньор лейтенант».
— А стрелять они постепенно научатся, ты не думай, мы с тобой обязательно стрельбы проведем — и уже очень скоро.
— А служба? Служба-то как, Педро?
— А-а-а… я как раз и хотел рассказать, — комендант поднял стакан. — Ну за короля Карлоса!
— За короля! Так что со службой-то?
— А что со службой? — взяв из миски маринованную оливку, собутыльник смачно зачмокал губами. — Ничего такого со службой. Твоя задача — явиться утром и провести развод, потом в течение дня проверить посты и докладывать обо всем мне. Да! Еще следить за боеприпасами, пушками и всем таким прочим — в случае появления в гавани чужих кораблей никаких действий не предпринимать, а ждать приказа.
— Угу, — выслушав, Андрей кивнул. — Значит, по приказу все. А если чужие корабли стрелять начнут?
— А вот если начнут — тогда и мы ответим. Без всякого приказа, ха-ха! Вообще-то, — комендант вдруг стал серьезен и даже, казалось, протрезвел. — Вообще, мы с тобой завтра все орудия досконально проверим и, самое главное, выясним — есть ли среди наших солдат артиллеристы.
— Хо?! — по-настоящему удивился Громов. — Так еще и артиллеристов может не быть? Вот это крепость!
— Может и не быть, да, — угрюмо согласился капитан Педро. — Зато все солдаты готовы жизнь положить за свободную Каталонию и короля Карлоса! А это, поверь, многого стоит — умение управляться с пушками дело наживное. Научатся!

Этот день прошел смутно, в тумане — Громов даже не помнил, как добрался домой, скорее всего, кто-то из солдат отвез в повозке… как, кстати, и капитана Педро. Зато следующее утро началось, как и обещал комендант — с боевой учебы.
Сначала был произведен развод — все, как положено, с построением и громовым рыком сержантов, с подъемом каталонского флага под барабанный бой. Приятно было смотреть, жаль, что недолго — новый комендант крепости оказался лицом практичным, тут же приступив к боевой учебе.
В качестве учителя оказался приглашенный английский капрал, старый рубака с круглым, украшенным шрамами лицом и кулаками, размером с голову новобранца. Ему даже не нужно было специально повышать голос, чтоб услышали, похоже, этот славный английский воин всегда так говорил, ничуть не сомневаясь, что гарнизон его понимает. Понимали, конечно… кое-что — капрал ведь не только говорил, но и показывал на примере стандартной двадцатичетырехфунтовой пушки, специально перемещенной для учебных целей от стены в сад, к виселицам, которые нынче не пустовали — все ж успели кого-то повесить.
— Враги! — кивнув на вяло раскачивающиеся трупы, с гордостью бросил капитан Педро. — Хотели взорвать пороховой погреб, слава богу, их вовремя обезвредили.
Громов нехотя повернул голову:
— А у крайнего, похоже, в голове дырка.
— У них у всех дырки, — раскуривая трубку, спокойно пояснил комендант. — Вражины оказали сопротивление — пришлось сначала их пристрелить, а уже потом — повесить.
— Зачем же тогда вешать? — изумился сеньор лейтенант. — Ведь и так убитые.
— Для порядку, — Педро Кавальиш выпустил в небо клубы зеленовато-бурого дыма и громко чихнул. — Ах, добрый виргинский табачок! Да-да, дружище Андреас, — для порядку и устрашения — чтоб виселица зря не пустовала и другим неповадно было.
— Логично.
Согласно кивнув, Андрей простился с капитаном до вечера и направился к своим подчиненным — наблюдать за учебой.
— Вот это — банник! — скинув кафтан и закатав рукава рубахи, деятельно объяснял капрал. — Прежде чем зарядить, берете и засовываете его… нет, не себе в задницу, как вы, верно, подумали, тысяча чертей вам в пасть! Прочищаете ствол, вот зачем банник, а уже потом с помощью этой палки с колотушкой на конце… кто сказал, что на конский член похоже? Никто ничего подобного… Значит, послышалось. Итак, палка эта шуфла называется, ею заталкиваете в ствол картуз с порохом… а ну-ка, давай ты, молодчик, попробуй. Давай-давай, не бойся — причиндалы не оторвет, тысяча чертей тебе в глотку! Ага… Вот, молодец, правильно. А вы что стоите, бездельники? А ну хватайте ядро… туда, туда его, в пушку… ага… Эй ты, парень, нечего в носу ковырять — бери вот эту плаку — пыжовник, забивай пыж… Ну слава богу, вроде управились. Теперь разворачивайте орудие… гм… ну хотя бы в сторону во-он той горушки… А ты иди сюда, вот тебе протравник — протыкай картуз… Проткнул? Да сильнее, сильнее, не гулящую девку по заду гладишь! Все! Теперь порох сыпьте… вон сюда, на полку… и в затравочное отверстие — тоже. Ну и что, что ветер? Сыпьте, да следите, чтоб не сдуло. Вот! Фитиль, надеюсь, запалить успели? Нет? Тоже мне, пушкари… Ага, зажгли уже… Давайте-ка сюда… Уши заткнуть!
Что-то зашипело, затрещал вспыхнувший порох… через пару секунд пушка подпрыгнула и резко рванулась назад, с ревом извергнув из себя целую кучу дыма и ядро, на глазах изумленных пушкарей снесшее половину горушки!
— Во, видали? — когда рассеялся дым, капрал гордо расправил плечи. — Тысяча чертей!
— Козопаса, кажись, убили, — опасливо косясь на орудие, произнес какой-то низкорослый солдатик с вытянутым унылым лицом. — Как бы эта адская дурища прямо тут же не разорвалась! Я слыхал — бывали случаи.
— Теперь — без моей подсказки, — между тем распорядился капрал. — Сами все делайте — прочищайте, закладывайте, насыпайте порох… если что не так, я подскажу.
Солдаты принялись действовать, Громов же, искоса поглядывая на вверенное ему войско (количеством явно до полуроты не дотягивающее), подошел к англичанину:
— Неплохой выстрел, сэр.
— Что вы, господин лейтенант, — сконфузился бравый вояка. — Я ведь из простых.
— Все равно, за такой выстрел можно и сэром назвать, — одобрительно покивал молодой человек. — Настоящего профессионала видно издалека, знаете ли! Вот, помнится, был у меня в гараже один слесарь — золотые руки, но, как выпьет, так лучше и не подходи.
— А, так вы насчет выпить, сэр лейтенант! — капрал распушил рыжие усы. — Так это я завсегда пожалуйста. Даже обязательно надо выпить — а то вкус пороха так на губах и останется. Чувствуете, кислит?
— Кислит, — согласился Громов. — А вы на ветер поправку делаете?
— Когда как, — англичанин сейчас разговаривал важно, с достоинством и без ругани, видать оценил всю серьезность собеседника. — Когда и не успеешь, не до того. Я ведь на кораблях много служил, старшим канониром. Вот, я вам доложу, работка! Все качается, толком не повернешься — теснота, а ежели еще вражье ядро в пушечный порт залетит… Ах, тысяча чертей — видал я такое дело, не приведи господи. А вообще, эта пушка на полторы тысячи ярдов бьет, даже больше, — капрал кивнул на «учебное» орудие с копошащимися вокруг него солдатиками крепостного гарнизона.
— Пушка к выстрелу готова, сеньор лейтенант! — подбежав, доложил сержант — коренастый малый с вечно недовольным лицом ипохондрика и большими красными руками. — Прикажете открыть огонь?
— Что они спрашивают? — с интересом осведомился капрал.
Громов ответил честно:
— Не знаю. Наверное, спрашивают разрешения стрелять.
— Раз зарядили, так пусть уж стреляют, черт побери!
Андрей махнул рукой.
— Уши за-аткнуть! — тут же скомандовал англичанин. — Приготовились… Огонь!
Бабах!!!
На этот раз ядро угодило в воду, в залив, как раз между двумя баркасами. Сидевшие в них рыбаки немедленно попрыгали в море, явно предпочитая добраться до близкого берега вплавь.
— Ну это вы того… — посетовал сеньор лейтенант. — Слишком. Чего своих-то пугать? На горках, вон, тренируйтесь. А вы, господин капрал, продолжайте. Очень интересно вас послушать.
— Так я и говорю, — приставив к пушке следующую смену солдат, англичанин пригладил усы. — Бьет-то она на полторы тысячи ярдов, а прицельная дальность — дай бог на пятьсот-шестьсот. Ну на судне-то вообще ни о каком прицеле и разговору не идет — качка, а отсюда, из крепости, вполне можно в какое-нибудь средней вместимости судно попасть… Не, в баркас — навряд ли.

Во второй половине дня солдаты тренировались в стрельбе из мушкетов — так, по-прежнему, на английский манер назывались длинные гладкоствольные ружья, бывшие, по сравнению с прежними мушкетами, килограммов на пять-шесть легче. Французы именовали такие ружья — фузий — ну а на русский манер — фузея. Граненый ствол метра полтора, штык… точнее сказать — багинет, вставляющийся в дуло, и получалась этакая пика. И тоже — никакой особой меткости, эффективность только при применении залпового огня.
И тут Громов много чего узнал — о боевых и походных построениях, о различных приемах атаки и обороны, даже об обозе и маркитантах — у кого из них девки слаще!
— Нет, я вам говорю — была такая тетушка Ермада, ей, правда, года три назад оторвало голову ядром… так, случайно.
— А девки куда делись, господин капрал?
— Девки? Какие девки?
— Так вы ж говорили — сладкие.
— А-а-а, вот вы о чем. Да разбежались, верно, девки. Сейчас, может, и сами торгуют, ездят за армиями.
— Жаль, к нам не заглянут.
— Чу! С чего б им к вам-то заглядывать, вы, небось, в городе, а не в пустыне — девок и в тавернах полно, на любой вкус.
— Так те, что получше — дороги, а за остальных местные рыбаки в драку полезут. Всенепременно полезут — дешево-то всем хочется.
Такой вот разговор шел на странной смеси английского с каталонским, даже с применением некоторых французских слов, особенно когда речь заходила о девушках. Сразу после полудня коменданта Педро Кавальиша срочно вызвали к губернатору, и Громову пришлось пить с капралом, которого, к слову, звали Джонс — Иванов, если по-русски.

— Когда вы подходите к замужней даме, мон шер ами, то, галантно поклонясь, обязательно ногою вот так шаркните… а ежели к незамужней — то вот эдак.
Учитель хороших манер и изысканного политеса месье Жан-Жак Обри, показав, как именно нужно шаркать в обоих случаях, утомленно присел в кресло. Вообще-то, этот здоровенный мужичага с крутыми плечами и синей щетиной на вытянутом, с горбатым разбойничьим носом лице, меньше всего напоминал эстета, скорее — висельника или пирата. Правда, одежду предпочитал, надо сказать, самую что ни на есть изысканную — брабантские кружева, черный бархат, по краю обшлагов — шелковая тесьма ценою два луидора за погонный метр.
— Шаркнете, а затем учтиво отойдите в сторонку да внимательно смотрите, каким именно образом дама станет вытаскивать носовой платок. Ежели быстро и взмахнет вот этак томно — значит, вам бы надо за ней еще поухаживать, а ежели медленно — то вы почти у цели, мой друг.
— А ежели дама вообще не вытащит платок?
— А ежели не вытащит — значит, вы не в ее вкусе, или у нее чрезвычайно злобный и ревнивый муж! — Обри мрачно усмехнулся и вздохнул, краем глаза посматривая в распахнутое окно, выходящее на гору Тибидабо, туда же, куда и окна съемной квартиры Громова — дома-то стояли на одной улице.
— Ну, — поднявшись с кресла, преподаватель хороших манер взглянул на большие, в виде луковицы, часы. — Пожалуй, сегодня нам с вами пора уже и заканчивать. Ничего-ничего, месье Громахо, ученик вы понятливый, старательный — так что очень скоро вы уже сможете совмещать теорию с практикой — на первом же званом балу!

Носовые платочки, поклоны, жеманничанье — и вот за такую чепуху стервец-француз не стеснялся брать по дублону за занятие, а с уроками уговорились на два раза в неделю! Так никаких подаренных лордом Питерборо гиней не напасешься! Растают, словно мартовский снег, тем более что месье Обри не один такой, был еще один месье — учитель танцев и фехтования Рене де Кавузак, юркий, чем-то похожий на завитого пуделя, молодой человек, по виду — типичный забияка-бретер, явно покинувший родные пенаты, дабы избежать виселицы за последствия многочисленных дуэлей. Этот тоже просил за свои услуги дублон, правда, хоть учил делу, с легкостью совмещая фехтование и танцы, к искреннему удивлению Громова, оказавшиеся вещами весьма близкими, если не сказать — идентичными. Исповедавший «геометрический принцип» обучения, месье де Кавузак расчертил весь свой сад кругами и линиями, напоминавшими те, что некогда использовались для обучения строевому шагу на уроках НВП в советских школах. И махать шпагой следовало не просто так, наобум, а в строгом соответствии с этими линиями — точно так же нужно было и танцевать.
— Легче, легче, месье, не топчитесь, как ганнибалов слон! Ногу в сторону… не эту — левую. Так. Теперь — фуэте! Выпад! Ага! Теперь надевайте нагрудник, попробуем в паре.
Звякнули шпаги… один раз, другой… а на третий клинок Андрея вылетел из рук, упав в траву за кустами.
— Ничего, ничего, месье, — утешил господин Кавузак. — Понимаю, вы, русские дворяне, больше привыкли к саблям. А шпага — не сабля, с ней тоньше надо, изящнее. Вот, опять вы не на ту линию встали. Ну сами подумайте, неудобно же так, раскорякой! В следующий раз попробуем танцы — приведу вам в пару одну женщину, вряд ли она вам понравится — в возрасте уже, но как танцует — одно удовольствие посмотреть. Танцы мы с вами, месье Громахо, постараемся как можно быстрее освоить — чтоб вы не чувствовали себя на здешних балах этаким русским медведем! Прошу прощения, если обидел — искренне не хотел.
Так вот, в учении и на службе, и пролетали все дни, и некогда было ни о чем думать… разве что с нетерпением ждать возвращения Жоакина. Интересно, какие вести принесет парень? Хорошие или… нет. Дай бог, разнюхает что-то о Владе, а если нет… А если нет, то, значит, ее никогда здесь и не было, все хорошо с этой девушкой — уже, небось, дома… Интересно, пропавшего любовника вспоминает? Грустит?

Через неделю наконец-то вернулся Жоакин Перепелка! Довольный, но, увы, мало что выяснивший — никаких полуголых девушек никто в Калелье и ближайших деревушках не видел, а значит, она там и не появлялась, иначе уж непременно заметили бы. Что же касается красного корабля, то тут дело обстояло гораздо запутаннее.
— Рыбаки говорят, что это — проклятый корабль, — пояснил юноша. — Они много о нем слышали, но видели редко. Тому и рады — «Барон Рохо» — предвестник горя.
— Ну это я без тебя знаю, — Громов разочарованно зевнул и потянулся — время-то уже стояло позднее. — А что там за слухи?
— Да разные, — Жоакин задумчиво поморщил лоб, глядя в открытое окно на шаставшую по двору кошку. — Кто-то когда-то этот корабль видел, а потом заболел и умер… или утонул — вот примерно так.
— А о капитане, о матросах — что, вообще ничего?
— Да как же ничего! — всплеснул руками подросток. — На капитане-то как раз и лежит проклятье, говорят, лет двадцать назад он основал в Барселоне общество поклонников Сатаны!
— Да что ты! — Андрей насмешливо хмыкнул, цыкнув на запрыгнувшую на подоконник кошку. — И кто же еще в это общество входил?
— Никто в деревнях не знает, но… — перекрестившись на видневшуюся в окошке часовню на горе Тибидабо, Перепелка пригладил волосы, а все же пробравшаяся в комнату кошка прыгнула к нему на коленки. — Но говорят, что общество это до сих пор существует. — Боязливо оглянувшись по сторонам, юноша понизил голос до шепота, словно б его мог подслушать сам дьявол: — И входит туда не кто попало, а самые знатные господа и дамы! В особенности — дамы. Этим-то что надо, господи?
— Понятно, что, — хохотнул молодой человек. — Доступного и немножко извращенного секса — все сатанинские клубы именно для этого и создаются. А ты что думал — просто Бога гневить?
— Э-э… я так и не понял — для чего, сеньор?
— Ну и не надо тебе ничего понимать — молодой ишо! — тихонько засмеялся Громов. — Сбегай-ка лучше на кухню, принеси вина. А за информацию спасибо, все ж кое-что. Вот тебе гинея — заслужил, парень.

На следующую субботу в губернаторском дворце был объявлен бал, на который приглашались все знатные люди города, а также герои, проявившие себя во время штурма. Естественно, герои не из простолюдинов — тех-то зачем на балы приглашать, они и танцевать-то не умеют, ну разве что сардану — танец, на балу вряд ли уместный. Тут надо что-нибудь этакое, изысканное — балеты-менуэты.
Естественно, новоиспеченный сеньор лейтенант тоже оказался в числе приглашенных, чему очень даже обрадовался, намереваясь завести на балу кое-какие приватные и, несомненно, полезные для дальнейшего расследования знакомства.
Бал начался с легких закусок и танцев. Уже начинало смеркаться, и в просторной зале губернаторского палаццо ярко горели свечи. Пахло миндалем и лавандой, шуршали кринолинами дамы, а благородные господа, дожидаясь музыки, неторопливо вели светскую беседу.
Кроме самого губернатора и высших городских лиц, на балу присутствовали несколько англичан и даже пара австрийцев из свиты пока еще эрцгерцога Карла, которого ждали в Барселоне со дня на день, чтобы торжественно провозгласить королем. Не потому, что так любили Габсбургов, просто ненавидели кастильцев, считая их главными виновниками всех каталонских бед. А за кастильцами стояла Франция и Филипп Бурбон — значит, королем должен быть Карл Габсбург! Враг моего врага — мой друг.
Выпив пару бокалов в обществе капитана Педро Кавальиша и еще нескольких офицеров, Громов стрельнул глазами в сторону дам, в подавляющем большинстве вполне себе замужних, но и среди них попадались очень даже юные и красивенькие. Как, например, во-он та кукольная блондиночка — эпоха барокко признавала эталоном красоты именно такой тип женщин, вечно юных анемичных жеманниц, бледных и словно бы ненастоящих, тип рубенсовских пышногрудых венер остался далеко в прошлом, о чем Андрей нисколько не сожалел — ему и такие «куколки» нравились. Косплей, что тут скажешь?
Музыканты наконец настроили свои инструменты, заиграла музыка — и все мужчины подскочили к дамам… сеньору лейтенанту стоило лишь бросить в их сторону заинтересованный взгляд — как на пол тут же полетели носовые платки, что, если верить пиратообразному учителю хороших манер, являлось весьма благоприятным знаком. Ту самую понравившуюся блондиночку Громов и ухватил, повел, закружил в танце… Правда, толком поговорить не пришлось, во-первых — музыка звучала громко, ну а во-вторых (и в-главных) — Андрей просто-напросто боялся сбиться: танцы эпохи барокко это не топтание с ноги на ногу под Верку Сердючку и прочий дискотечный хлам, тут четко действовать надо, знать — или довести до автоматизма, — куда ногу ставить, как руку поднимать, да каким именно образом кружить даму… а когда и кружиться самому. Непростая наука, требующая недюжинной смекалки, выносливости и грации, недаром все танцоры обычно были и хорошими фехтовальщиками, а все эти дамы, несмотря на несколько глуповатый и напыщенный вид, похоже, вовсе не были такими уж непроходимыми дурами, какими казались. Попробуй-ка так попляши! Без ума — точно не сможешь.
Играла музыка, шурша кринолином и шелком, кружились в изысканном танце кавалеры и дамы — пам-па-па, пам-па-па!
— Раз-два-три, раз-два-три, — считал про себя Андрей, опасаясь сбиться, все ж таки он еще был не очень опытным танцором, даже не заметил, когда танец закончился — а так ничего у дамы и не спросил, дурень!
Но ручку поцеловал и поклонился со всей галантностью — недаром тратил гинеи на учителей! А потом протянул даме локоть — проводить к столу.
— Ах, — партнерша томно закатила глаза и быстро заговорила по-французски. — Как это было прекрасно. А вы… вы очень скромный мужчина, не часто встречаю таких.
— А вы очень красивая, — честно признался молодой человек. — Кроме сегодняшнего бала, надеюсь с вами еще встретиться не раз.
— Может, и встретитесь, — девушка шутливо погрозила пальчиком, украшенным изящным перстеньком с каким-то зеленым камнем, скорее всего изумрудом. — Если будете настойчивы и упрямы.
— О! Этих качеств во мне с избытком, мадемуазель…
— Мадам!
— Ах, вы замужем…
— Это отнюдь не помешает нашей встрече. Так будьте же настойчивы!
— Буду!
На следующий менуэт прекрасную незнакомку перехватил бравый капитан Педро Кавальиш, но Громов вовсе не обижался на своего дружка — в эти вычурные времена было не принято танцевать с одной и той же дамой на протяжении всего бала. Не комильфо!
Андрей пригласил другую женщину, первую попавшуюся, что, чуть прикрывшись веером, бросила на него томный взгляд. Обоих закружил танец, и светло-серые глаза дамы блестели, словно две огромные жемчужины! А какие же глаза были у той блондиночки? Ах да — карие. Черт! Раз-два-три, раз-два-три… Чуть не сбился!
Новая партнерша Громова оказалась постарше прежней, наверное, ей было уже лет тридцать или что-то вроде этого, вполне зрелая дама, красивая и гибкая шатенка с родинкой на левой щеке… Или то была тщательно нарисованная мушка?
Тут уж Андрей постарался не упустить своего и почти сразу же приступил к знакомству.
— Ах, это вас недавно назначили в крепость? — взмахнула ресницами дама. — Да вы настоящий герой!
— Ну так, — молодой человек притворно смутился — все, как учили месье Обри и месье Кавузак. — Немножко.
— Немножко герой? — кружась, засмеялась женщина.
— Немножко совершил подвиг. Осмелюсь ли узнать ваше имя?
— Эжена, Эжена дель Каррахас.
Наверное, это была супруга какого-нибудь местного воротилы, наверное, сеньору лейтенанту полагалось бы уже знать это имя, но он не знал и не прореагировал вообще никак, что еще больше завело даму:
— Ах, мой герой, давайте встретимся с вами… м-м… в одном месте. Я так хочу вас кое о чем расспросить! О ваших подвигах, конечно же — да.
— Конечно же — да! — улыбнулся Громов. — Конечно же, встретимся. Только скажите — где.
— Завтра же! — томно прошептала женщина. — Приходите ко мне в гости на улицу Монтгат. Дом Каррахас. Прямо с утра и приходите — я как раз жду посланцев от мужа… вы за него и сойдете — для слуг.
Да-а… оказывается, все так просто, что проще некуда.

— Послушай-ка, Педро, а кто та блондинка? — проводив Эжену, поинтересовался у приятеля Громов.
— Какая блондинка? Ах, эта… — капитан подкрутил усы. — Это юная Амалия, прекрасная, словно роза, супруга барона де Камбрес-и-Розандо. Барон, увы, стар — но очень, очень богат. Кстати, та дама, с которой ты только что танцевал, — графиня Эжена дель Каррахас! Пока ее муж, граф Антонио, воюет с французами, она успешно наставляет ему рога, чем уже воспользовался почти весь город.
— Надо же! — изумился молодой человек. — Даже так?
— Именно. Но только — тсс! — об этом не надо болтать почем зря — мы же все-таки благородные люди.
— Ах да, да, конечно.
Кто-то громко провозгласил очередной тост за короля Карлоса, все выпили и зааплодировали, после чего уселись за стол, отдавая должное вину и самым изысканным яствам, из которых Громову не понравилось почти ничего. Костлявые, жаренные в оливковом масле дрозды или паштет из похожих на протухшего мотыля соловьиных язычков — нет уж, увольте, Андрей предпочитал пищу попроще. Ну вот, хотя бы очищенные креветки, тушенные в белом вине с корицей и кардамоном, или густой рисовый пудинг с цукатами и маринованной ежевикой — это еще куда ни шло, есть можно.
— Ты что такой хмурый, Андреас? — капитан Педро толкнул приятеля в бок. — Выше нос, дружище, поверь, все эти красивые женщины скоро будут нашими… и для этого не придется делать почти ничего!
А вот в этом комендант был прав, похоже. Правда, все же вступился за дам:
— Ну не все же такие!
— Не все, да, — за обе щеки уминая паштет, согласился Педро. — Но эти — вне всяких сомнений. Чего хочет любая женщина, что она ищет и ради чего готова на все? Конечно же, любви — в том числе и плотской. Либо — молитвы и утешения господня, но такие женщины обычно не выходят замуж за богатых сорокапятилетних стариков! Да, они — как маркиза Амалия — получают деньги и все богатства этого мира. Золото — но не любовь! Любовь они ищут сами — и правильно делают, ибо зачем им ублажать своих старых дураков мужей, многие из которых и в постели-то ничего толком не могут? Они думают, что купили себе молодых и красивых жен — да, купили. Но только — тело, но не душу, не ум, не верность. Поверь, они очень умны, эти дамы, даже кажущаяся истинной глупышкой Амалия — именно за это качество, которого в ней на самом деле нет, ее и взял замуж лысый и кривоногий маркиз де Камбрес-и-Розандо.
— Вот так взял и женился на красивой девушке из простой семьи? — не поверил Громов.
Капитан хмыкнул:
— Конечно же не из простой. Но — из весьма обедневшей. Тут многих вообще против воли замуж выдали — их семьи таким образом поправляли свои пошатнувшиеся дела.
— Не слишком-то благородный способ.
— Да, но весьма действенный. Ого! Мы уже говорим с тобой по-каталонски, дружище Андреас!
— Не такой уж и сложный язык. Здесь еще будут танцы?
— А как же! Конечно же будут. Еще и явятся опоздавшие гости — еще больше красоток, мой друг!
Опоздавших громко объявлял мажордом — высокий дородный старик, разодетый в шелка и бархат.
— Барон дон Амброзио Кадафалк-и-Пуччидо с супругой, Бьянкой.
— Вон, смотри, смотри, эта тоже ничего, — зашептал Педро.
Молодой человек обернулся — и едва не подавился креветкой: в дверях, рядом с низеньким крючконосым толстяком в пышном парике и усыпанном жемчугами кафтане, обворожительно улыбаясь и отвечая на приветствия собравшихся, стояла Влада! В изысканном платье цвета морской волны с золотистыми шелковыми вставками, красивая, как голливудская звезда.

Глава 5
Осень — зима 1705–1706 гг. Барселона
Влада

— Бьянка дель Моренос де Кадафалк-и-Пуччидо, — с восхищением глядя на Владу, шепотом пояснил капитан. — Супруга барона де Кадафалка, изрядного богача и откупщика королевских налогов — вон он, рядом с ней.
Кивнув на старого толстяка, Педро продолжил:
— А еще про эту красавицу говорят…
Громов не слушал. Не слышал. А просто вот так — с придыханием — смотрел, не веря своим глазам. Влада! Господи, и как она здесь?
Андрей пригласил ее на первый же танец, со всей возможной учтивостью испросив разрешение у толстяка. Тот благосклонно кивнул, однако маленькие, глубоко посаженные глазки его сверкнули нешуточной злобой, на которую молодой человек, впрочем, не обратил абсолютно никакого внимания.
Грянула музыка, Громов взял даму за руку:
— Влада! Так, значит, ты здесь?
Девушка наморщила носик, синие глаза ее взглянули на партнера с удивлением, почти сразу погасшим:
— Ах да, вы же русский, сеньор лейтенант. Говорите по-французски?
— Что?! — непонимающе переспросил Андрей. — А, говорю… Влада, ты что, не узнаешь меня? — в волнении молодой человек снова перешел на русский. — И вообще — как себя чувствуешь? Не ударилась ли головой о камень? И этот противный старик — кто он?
— По-французски! — мило улыбнулась партнерша. — И — осторожнее — вы сейчас едва не наступили мне на ногу.
— Ах, Влада…
— Меня зовут Бьянка, сеньор лейтенант, — девушка расхохоталась, синие глаза ее весело заблестели. — Вы учитесь танцам у месье Кавузака?
— Откуда вы знаете?
Не Влада!!! Определенно — не Влада. Но черт побери — как похожа! Глаза, фигура, лицо…
— О, сеньор лейтенант, мы, женщины, всегда все про всех знаем! Не думайте, что вам удалось хоть что-то о себе скрыть — Барселона не такой большой город.
Влада… нет, все ж таки — Бьянка! — шутливо погрозила пальчиком:
— Вы так на меня смотрите, сеньор… Андреас. Вас ведь так зовут?
— Именно, так, мадам.
— Хм, мадам… — девушка насмешливо прищурилась и вдруг… потрогала себя за мочку уха — точно так же, как это делала Влада! Так, значит…
— Вы меня сейчас взглядом прожжете, — прошептала… Влада?
— Нам нужно встретиться… и поговорить.
Девчонка кивнула:
— Хорошо. Послезавтра, днем. Таверна «Золотой Якорь» в порту, знаете?
— Найду.
Бал вскоре закончился, но до того Громов еще успел потанцевать с «куколкой» Амалией, пригласившей его на свидание завтра, во второй половине дня. Да-а, дамы здесь времени зря не теряли!
— Восточные бани, это недалеко от…
— Я знаю, милая Амалия, знаю.
Дом маркиза де Каррахас располагался на углу улицы Мотгат и снаружи не производил никакого особенного впечатления — дом как дом — серый, трехэтажный, обычный. Однако внутри…
Постучав в небольшую дверь, Громов, как и был научен хозяйкой, представился посланцем ее воюющего супруга, и дюжий темнокожий слуга, поклонившись, сразу же провел его на второй этаж по широкой мраморной лестнице, устланной узорчатым ворсистым ковром. По стенам были развешаны картины в дорогих позолоченных рамах, сквозь широкие, распахнутые в сад окна доносилось щебетание птиц, в прихожей и по краям лестницы стояли пальмы в больших деревянных кадках.
Маркиза Эжена дель Каррахас дожидалась утреннего гостя в роскошном, с голубыми шелковыми обоями, кабинете, сидя за большим дубовым столом, застланным зеленым велюром.
— Ах, мой верный идальго! Вы принесли вести от мужа? Входите же, прошу вас, садитесь в кресло… Али! — женщина посмотрела на негра-слугу. — Вели подать нам кофе, а потом никого в приемную не пускай — посланец принес слишком важные вести.
Негр молча поклонился и вышел, закрыв за собой дверь, украшенную затейливым гербом маркиза.
— Ах, друг мой, я так рада, что вы пришли! — томно прикрыв глаза, прошептала маркиза.
Несколько запоздало вспомнив про этикет, молодой человек подошел к столу и, галантно склонив голову, поцеловал хозяйке особняка руку.
В дверь постучали — все тот же слуга принес на серебряном подносе кофе в фарфоровых чашках. Эжена томно махнула рукой:
— Хорошо, хорошо, Али, поставь все на стол и ступай себе.
Усевшись в кресло, молодой человек протянул руку к чашке…
— Нет-нет! — Светло-серые глаза маркизы блеснули, словно жемчужины. — Кофе потом, друг мой, сначала же… я хочу показать вам сад. Вот, посмотрите!
Сделав приглашающий жест, женщина подошла к окну, жемчужно-серое, в цвет глаз, платье ее, украшенное многочисленными бантами и рюшами, сзади оказалось зашнурованным очень неплотно, оставляя обнаженными не только, как обычно, плечи, но и почти всю спину… На левом плече маркизы имелась небольшая родинка, такая же, как и на щечке, волосы ее были уложены в затейливую прическу — похоже, Эжена дель Каррахас предпочитала обходиться без парика. Еще бы — с такой-то густой шевелюрой!
— Ах, Андреас, мне что-то туго, — обернувшись, маркиза стрельнула глазами. — Прошу, ослабьте шнуровку…
Молодой человек немедленно вскочил с кресла, подошел… почувствовав пальцами теплую шелковистость кожи.
— Да-да, вот так… Пожалуй, и еще можете распустить… Ага!
А дальше уже, пожалуй, и некуда было — верхняя часть платья просто соскользнула, тихо шурша, обнаженная до пояса дама обернулась. Сверкнули глаза, и большая тугая грудь ее призывно качнулась.
— Идите сюда, друг мой… Вам нравится моя родинка?
Ни слова не говоря, Громов обнял женщину за талию и поцеловал в щеку… в мушку… а затем — в губы, и — очень осторожно — в грудь.
— Развяжи мой пояс, милый Андреас… Теперь дай, а я раздену тебя сама…
Оба слились в любовном экстазе здесь же, в кабинете, на стоявшей в углу софе, софа поскрипывала, а маркиза, томно закатив глаза, кусала губы:
— Ах, друг мой, ах… Как я рада, что ты пришел!
Большая грудь Эжены волнительно колыхалась, и куда-то делась родинка со щеки — словно и не было, видать и впрямь — мушка.
— Ах, друг мой!

Лейтенант покинул маркизу дель Каррахас почти через три часа, и все это время они находились в кабинете, видать, хозяйка все же опасалась слуг. Впрочем, если верить словам капитана Педро — эта женщина вообще ничего не опасалась, тем более, в том, что касаемо любви.
Несмотря на весь напряженный ход встречи, Андрей все же успел спросить о Красном Бароне, однако получил довольно-таки уклончивый ответ. Мол, для многих знаний время еще не пришло. Значит, знает все-таки! Не зря зашел.

Перед встречей с Амалией молодой человек успел поспать и даже выкупаться на заднем дворе дома в бадейке с водою, которую использовал по утрам вместо душа.
— Месье Кавузак прислал с утра слугу, господин, — по ходу дела докладывал Жоакин. — Мы задолжали за танцы и фехтование полдублона.
— Так отдал бы! Знаешь ведь, где деньги лежат.
Мальчишка замахал руками:
— О, сеньор! Как же я могу — без вас?
Вообще-то, верно сказал. Выбравшись из бочки, Громов поощрительно улыбнулся, заворачиваясь в поданное слугой полотенце.
— Эх, сейчас бы водочки… Впрочем — не время.
— Что, господин? — не поняв, переспросил Перепелка.
Молодой человек отмахнулся:
— Так… Всему свое время, как сказала одна красивая женщина. Интересно только, что она имела в виду?
Восточные (турецкие) бани располагались не так и далеко от съемных апартаментов Андрея, в той части города, где впоследствии будет проложен проспект Диагональ. Вообще, Громову нравились названия главных барселонских улиц — Диагональ, Параллель, Меридиана…
Как и положено всякому уважающему себя господину — тем более заместителю коменданта крепости Монтжуик! — Громов явился в баню в сопровождении слуги: в большой ивовой корзине Жоакин Перепелка нес для своего хозяина свежую нижнюю одежку, простыни, полотенце и кувшинчик неплохого вина, купленного в таверне неподалеку от дома.
Кроме Громова и Жоакина, в бане уже были и другие посетители, правда, не так уж и много: двое слуг терли спину какому-то усатому толстяку, блаженствовавшему в большой бадейке, и где-то с полдюжины человек плескалось в бассейне. Еще кто-то был и в парной, однако погреть кости Андрею так и не удалось, по крайней мере сейчас — едва молодой человек направился в парную, как подскочил окутанный паром банщик:
— Господин лейтенант?
— Ну да, он самый.
— Вас хочет видеть одна… одно лицо.
— Так кто же против?
— Идемте за мной, господин.
Велев Жоакину ждать да приглядывать за одеждой, Громов зашагал следом за служителем. Андрей уже неплохо понимал по-каталонски, особенно — такие простые фразы, только вот говорил еще недостаточно хорошо, но и это Перепелка обещал быстро исправить, парнишка неожиданно оказался весьма приличным учителем… или просто Громов был прилежным учеником?
— Сюда, господин, — обернувшись, банщик приоткрыл небольшую дверцу позади заполненного теплой водою бассейна, однако сам не входил, пропустив «сеньора лейтенанта».
Молодой человек вошел в небольшое, окутанное паром помещение, где имелась еще одна дверь — оттуда и послышался веселый женский голос:
— Ну идите же скорее, сеньор!
Полулежавшая на несколько узковатом, как видно — предназначавшемся для массажа, ложе Амалия де Камбрес-и-Розандо, нынче вовсе не напоминала глупую и напыщенную куколку — женский идеал эпохи барокко. Обычная девчонка, закутанная в простыню, юная красавица, блондиночка с карими сияюще-шоколадными глазами и губками настолько прелестными, что Громов не выдержал — нагнулся, поцеловал… Простыня, словно сама собою, упала, обнажив стройненькую и хрупкую фигурку с тоненькой талией и маленькой, но весьма аппетитной грудью.
— Идите сюда, Андреас…
— Мы что же, так и будем на «вы»?
Молодой человек еще раз поцеловал девчонку в губы и, погладив по спине, крепко прижал к себе, чувствуя, как горячие ладони ласкают его плечи. Их тела слились в едином порыве страсти, вдруг захватившей обоих, как захватывает дух у летящих с ледяной горки в санях.
О, Амалия знала толк в искусстве плотской любви, вот она уже оказалась сверху, и Громов гладил стройные бедра, ласкал ладонями пупок и грудь… пусть и маленькую, но вызывающую такое желание, что, конечно же, молодой человек противиться не стал. Он же был молодой мужчина, тем более неженатый… точнее сказать — разведен.
— Андреас! Андреас!
Изогнувшись, юная кудесница прижалась к Андрею всем телом, и потом вдруг резко отпрянула, упершись своими горячими ладонями молодому человеку в грудь… И снова резко прижалась… Ах, какая у нее была талия! Настолько тонкая, что Громов едва не обхватил ее одними пальцами — всю.
— Ты был у Эжены? — откинувшись на ложе и тихонько смеясь, спросила Амалия.
Громов не стал отнекиваться:
— Был!
— О! — расхохоталась девушка. — Маркиза своего не упустит. Впрочем… кое-что осталось и на меня. И даже — не кое-что! О, милый Андреас, — ты такой необычный.
— Чем же? — погладив девушку по груди, улыбнулся сеньор лейтенант.
— Тем, что добрый, — вдруг перестав смеяться, Амалия отвечала на полном серьезе. — Добрый ко мне, женщине, я же чувствую! Ты хочешь сделать хорошо мне и обо мне в первую очередь думаешь — поверь, это заметно… и очень приятно.
— А что, другие — не так? — Громов внезапно осекся, поняв, что, наверное, сморозил глупость.
Вместо ответа Амалия накрыла губы молодого человека своими, и Громов с пылом поддержал вновь вспыхнувшую страсть. В обоих тлело сейчас неугасимое пламя, время от времени вспыхивая так, что отражение этого пламени сверкало в глазах — серо-голубых и карих…
— Барон Рохо? — тихо переспросила девушка. — А кто тебе про него рассказал? Хотя… не говори, не хочу знать.
— Даже так? — Андрей с изумлением приподнялся на локте. — Что, в этом какая-то страшная тайна?
Усевшись на ложе, Амалия повела плечом… нежным, едва тронутым солнцем плечиком, которое так хотелось гладить, ласкать… всегда.
— Не такая уж и страшная, но — тайна. Тем более — не моя.
— Не твоя? — Громов поцеловал девушку меж лопаток. — А чья же?
— Не спрашивай, — обернувшись, Амалия посмотрела на своего партнера неожиданно ставшим холодным взглядом, как сказал бы сам Громов — «словно солдат на вошь».
— Никогда не спрашивай о Красном Бароне, милый Андреас, — погладив Андрея по голове, словно ребенка, тихо повторила девчонка — назвать женщиной это юное создание не поворачивался язык. — Поверь, ты проживешь и без этого — я говорю тебе, а ты ведь не считаешь меня дурой?
— Нет, не считаю, — шепотом отозвался молодой человек.
— Ну вот. Значит и слушай меня. И не спрашивай… по крайней мере, не сейчас.
— Не сейчас?
— Год, другой… Ты ведь совсем недавно сюда прибыл, и никто пока не знает, можно ли тебе полностью доверять.

Громов вышел из бани в задумчивости, имея пищу для размышлений, полученную за весь сегодняшний день. Красный Барон — Барон Рохо — скорее всего, это была секта, тайное общество с явным привкусом сексуальных оргий, доступных далеко не всем. Только самым проверенным людям, а чтоб стать таким, нужно было ждать. Год, два — так говорила Амалия, правда, Андрей вовсе не собирался так долго ждать. Надо стать своим раньше… Только вот вопрос — для кого своим? Для маркизы и «куколки» — так для них он вроде бы свой… или все же еще не свой? И станет ли своим — неизвестно. Ну и что, что секс… мало ли у кого с кем он случается, это еще не повод для более тесного знакомства, как дала понять та же Амалия. О, эти женщины… они получили то, что хотели, что же касается чего-то еще — то нужно ли им это? Их тайный закрытый клуб — зачем звать туда «сеньора лейтенанта»? Секс с ним они и так уже имеют… когда захотят, запросто. Так, может, именно в этом и ограничить этих юных — и не очень — дам?
Искренне подивившись неожиданно пришедшей в голову мысли, Громов едва не свалился с лошади — смирной гнедой лошадки, на которой учился ездить на горе Монтжуик.
— Внимательней, внимательней, Андреас, — подкрутив усы, крикнул едущий сбоку «учитель» — капитан Педро Кавальиш. — Что же у вас в Московии — в седлах не ездят?
— Да почти что и нет, — Андрей спрятал усмешку. — Мы как-то больше — в санях.
— В санях?! — переспросив, громко расхохотался Педро. — Ну да, так я и думал. У вас же там это… как его… ля неж! Снег! И лед. А правда, зимой в России по рекам можно ездить столь же легко, что и по дорогам?
— О, друг мой Педро! — засмеялся Громов. — Даже гораздо легче — я бы так сказал.

Он едва дождался следующего дня, когда, наконец, все должно было проясниться — Влада это или не Влада? Андрей, конечно, надеялся, но, размышляя, все же склонялся к последнему — слишком уж хорошо здесь знали урожденную Бьянку Моренос, ныне — супругу откупщика королевских налогов барона Амброзио Кадафалк-и-Пуччидо. Недавнюю, насколько успел навести справки Громов, супругу — и месяца не прошло после свадьбы. Точно такая же история, как и с Амалией — обедневший дворянский род, старый богатей откупщик, купивший себе титул барона… и молодую красавицу жену.
— Обычная совсем, обычная совсем история, — Андрей фальшиво напевал про себя старую, неизвестно откуда взявшуюся на языке, песню. — Немного грустно всем, немного грустно всем — не более.
Молодой человек ехал в порт верхом, как и положено сеньору королевскому лейтенанту да и вообще всякому мало-мальски уважающему себя человеку — пешком ведь одни нищие ходят. Покладистая гнедая кобылка неторопливо цокала копытами по мостовой, а Громов искоса поглядывал на прохожих — после спуска с горы Монтжуик можно было позволить себе немного расслабиться… и даже немножко предаться воспоминаниям, особенно если посмотреть на тянувшуюся за хижинами рыбаков золотую полоску пляжа. Вот как раз здесь, где сейчас ехал Андрей, проходила… Пройдет! Пассео Колон — улица или набережная Колумба, тут вот стояла колонна — памятник знаменитому мореплавателю, сразу за которой начинался знаменитый бульвар Рамбла. Здесь вот — скамейки стояли, а вон там — старый почтамт, там, дальше — рак с клешнями и веселый памятник в стиле Хоана Миро, а за ним — два небоскреба… а вот тут вот…
А вот тут вот и оказалась искомая таверна с большим золоченым якорем у входа. Судя по виду — серовато-золотистый камень, опрятная дубовая дверь, просторный двор с коновязью и крытая красной черепицей крыша — вовсе не какая-нибудь забегаловка, а вполне приличное заведение, предназначенное вовсе не для матросов и рыбаков, а для господ капитанов, шкиперов и почтенных негоциантов — двое прилично одетых людей как раз столкнулись в дверях с Громовым, почтительно уступив дорогу.
— Пожалуйста, проходите, сеньор.
— Спасибо.
Поблагодарив, молодой человек снял с головы треуголку с плюмажем, купленную в лавке папаши Манрежа за два с половиной дублона, и в задумчивости остановился посреди помещения, вовсе не полутемного, как почему-то казалось снаружи. Просто окна с противоположной стороны выходили на море, а ставни были распахнуты настежь. На стенах висели небольшие, изящно сделанные кораблики, какие моряки обычно ставят в церквях, испрашивая у Святой Девы удачи, рядом с корабликами поблескивали судовые колокольчики — рынды, а над стойкой хозяина заведения висели самый настоящий штурвал и деревянный дельфин — статуя с кормы судна. Повсюду было опрятно и чисто — тщательно подметенный пол, выскобленные столы, улыбающийся, куривший трубку бородач в белом переднике — наверное, сам хозяин.
— Сеньор лейтенант? — Андрей не успел и рта раскрыть, как бородач обратился к нему с самым радушным видом:
— Откуда вы меня знаете?
— Кто ж не знает героя крепости Монтжуик, едва не сложившего голову за Каталонию и доброго короля Карлоса?
Молодой человек закашлялся, и вовсе не от табачного дыма, просто как-то непривычно было чувствовать себя в роли героя, едва не погибшего за какого-то там короля, без разницы — доброго или злого. Ну за Каталонию — еще куда ни шло — приятно.
— Меня зовут Ансельмо, Ансельмо Блянеш, можно просто — дядюшка Ансельмо.
— Очень приятно…
— Ваш друг уже заказал обед наверх, в апартаменты.
— Мой друг? — изумился Громов.
Кабатчик выпустил из трубки клубы белого дыма:
— Да, да — сеньор Владос. Он сказал, что вы с ним долго не виделись. Ах, как приятно наблюдать за встречей двух старых друзей! Ваш друг не велел вас беспокоить — так что, если вдруг закончится вино — спуститесь за ним сами или крикнете.
Владос! Влада? Так это и в самом деле она? Отчего же во время встречи на балу девчонка вела себя так странно? Может быть, имелись какие-то особые обстоятельства? Ладно, узнаем!
— Вам вот по этой лестнице, сеньор лейтенант. Прямо наверх и подымайтесь, и передайте вашему другу — вам здесь никто не будет мешать.
Заскрипели под ногами ступеньки, Громов поднялся на второй этаж и, остановившись перед единственной дверью, осторожно постучал.
— Входите, не заперто, — отозвался женский голос по-французски. — Рада вас видеть, сеньор Андреас.
Она сидела на кровати, Влада — красивая, изящная, синеглазая и такая желанная! Каштановые волосы ее раскинулись волнами по плечам, губы изогнулись в усмешке — как видно, для конспирации девушка явилась сюда в мужском платье, под мужским именем. Кафтан и камзол с обшитыми желтой шелковой тесьмою обшлагами небрежно валялись на стуле, стоявшем у распахнутого окна, сама же Влада… Влада?.. расположилась на ложе в белой мужской сорочке, коротких штанах — кюлотах и босиком — точнее, в светло-голубых чулках. Изящные башмаки, украшенные бантами, стояли рядом, под стулом.
— Послушай, все ж я хочу спросить тебя… — по-русски начал Андрей.
— Молчи! — встав, девушка отозвалась по-французски и, подойдя ближе, положила гостю руки на плечи, заглядывая в глаза… а вот дотронулась рукой до мочки уха — такой знакомый жест!
— Влада!!!
Ахнув, Громов схватил девчонку в объятия, поцеловал и, подняв на руки, закружил:
— Господи! Как же я рад!
— Вот сразу так? — тихо засмеялась девушка. — Что ж, я не против…
— Да брось ты французский…
А больше Андрей не говорил ничего. Просто посадил Владу на ложе, погладил под тонкой тканью грудь… снова поцеловал в губы. Стянутая сорочка полетела в угол, за ней — и чулки, и штаны… И вся одежка — не только девушки, но и ее гостя…
— Какая ты красивая, Влада… — шептал Громов, лаская девушке грудь. — Милая моя… родная…
Поцелуй в пупок… и ниже… и снова — в грудь… и в шейку… И — в объятия, притянуть к себе, наслаждаясь, дыша, поднимаясь душой в синее каталонское небо, высоко-высоко!
Какая она красивая… все! И эта упругая грудь с торчащими коричневыми сосочками — аккуратными, нежными, которые так хотелось ласкать — и молодой человек себе в этом удовольствии отнюдь не отказывал: а как изгибалась Влада! Ах, как она дышала, как вскрикивала, стонала, а в глазах стояла такая синь, в которой можно было купаться… Да что там купаться — тонуть, и Громов тонул, и хриплое дыхание его сливалось с дыханием девушки, такой изящной, стройной, желанной!
Они выдохнули одновременно, достигнув такого блаженства, которого, кажется, не достигал никто. Повернувшись на бок, Влада расслабленно прижалась к Андрею и, заглянув ему в глаза, тихо спросила:
— А теперь признавайся — за кого ты все-таки меня принял? Что эта за Влада такая? Мне интересно, да.
И снова дотронулась пальцами до мочки левого уха. Пощипала… Ах, этот жест…
Но как же тогда…
— Так ты не Влада?
— Меня зовут Бьянка, Андреас, — вздохнув, девушка чуть отодвинулась. — Извини, что, наверное, невольно обманула тебя.
— Да нет, что ты!
Внезапно устыдившись, Громов погладил Бьянку по плечу, а затем поцеловал в шею… ласково, нежно… до дрожи!
— Ты искал другую?
— Искал, — честно признался Андрей. — Искал, но так и не нашел, увы… Впрочем, может, это и к лучшему, если она там… а не здесь.
— Говоришь загадками. — Дернулись темные густые ресницы.
— Но… я вовсе не хотел тебя обидеть, — приподнявшись, искренне воскликнул молодой человек. — Все же, если обидел — извини, ладно? Ты такая красивая, нежная… Нет, право же, лучше девушки нет!
— А ты льстец, Андреас, — Бьянка наконец улыбнулась. — Впрочем, я рада, что все вот так…
— Я тоже… Хочешь, я поглажу тебе спинку?
— Ну… погладь.
Улыбнувшись, Громов осторожно перевернул девушку на живот и дал работу рукам… Бьянка тихонько застонала от удовольствия:
— Я чувствуя себя кошкой… такой маленькой кошечкой… котенком…
И вновь нахлынула страсть, накрыла обоих, словно волны близкого моря вдруг ворвались в распахнутое окно, унося любовников далеко в бушующий океан грез и желания, возвращаться откуда не хотелось бы никому.
— Ах, Андреас… Ты… ты…
— Бьянка…

Да, на этот раз в постели с Андреем была никакая не Влада, а Бьянка, каталонка Бьянка, супруга какого-то плюгавого барона, от этого не менее желанная! Упругая грудь, гибкое тело, синие глаза — океаны! Красавица, фея из детских снов.
Они встретились через пару дней, уже в другом месте, а потом стали встречаться так часто, что Громов задавался вопросом — а как же он раньше-то жил? Без Бьянки. Какое-то восторженно-щемящее чувство охватило обоих непререкаемо властно, в обход разума — может быть, это даже была любовь. Ничего подобного по отношению к Владе Андрей не испытывал, а вот с Бьянкой… молодой человек чувствовал, как пропадает, тонет в океанской пучине синих очей, и почему-то знал — то же самое ощущает и Бьянка. Одно и то же чувство согревало обоих этой промозглой и хлюпающей зимою — как-то раз, почти наплевав на конспирацию, влюбленные встретились в апартаментах сеньора лейтенанта. Юная баронесса явилась сюда так же, как некогда в таверну «Золотой Якорь» — в мужском платье, плаще и широкополой шляпе, надвинутой на самый лоб. Верный Жоакин проводил гостью к хозяину, сам же уселся внизу, в людской, играть в карты со слугами домовладелицы, донны Эвальдии, не так давно отъехавшей вместе с доверенными лицами на реку Льобрегат — проверить принадлежащие ей мельницы. Пользуясь временным отсутствием хозяйки, слуги позволили себе немного расслабиться — играли посреди дня в карты, да еще при этом гнусно ругались, когда проигрывали.
— Ах, Жоакин, раздери тебя дьявол, правду говорят, что у вас в Матаро одни шулеры!
— Я вовсе не из Матаро, откуда вы взяли? Проиграли? Ставьте кувшинчик вина!
— А ты не сопьешься, парень?
— Ничего, еще пару кружечек выпью. Тем более, в такую-то непогодь — сам лекарь Негредо говорит, что для здоровья — надо, ага.
— А, ну раз сам лекарь…
Под общий смех собравшейся в людской прислуги привратник Хосе Масанес — коренастый увалень с серой нечесаной шевелюрой и вечной щетиной — плеснул всем из объемистого кувшина и, искоса поглядев на Жоакина, хмыкнул:
— А тебе вот две кружки, пьяница.
— Кто бы говорил… Ой! — взгляд Перепелки вдруг упал на висевший меж окнами портрет. — Это кто это у вас? Небось, думаете, что король Карлос?
— А кто же? — тасуя колоду, пожал плечами Хосе. — Это и есть наш добрый король.
— А вот и нет! — Жоакин хлопнул в ладоши. — Это Филипп Анжуйский, чтоб мне свою шляпу проглотить! Он ведь брюнет, знаете ли, а король Карлос — рыжеватый блондин. А здесь-то явно брюнет нарисован, вон шевелюра-то, что вороново крыло.
— Брюнет, блондин — разве в этом дело? — усмехнулся привратник. — Этот портрет тут уж лет с полсотни висит. Бог уж знает, кто это такой — но точно не Филипп! А ежели и Филипп, то не Анжуйский.
— А вы его перекрасьте, — поглядев в карты, предложил юноша. — Купите желтой краски и перекрасьте — не много и надо-то.
— Перекрасить — ишь ты, ха!
— Парень дело говорит, — вмешался в беседу долговязый верзила Валеро, приказчик в имевшейся при доме мясной лавке, естественно, принадлежавшей доне Эвальдии. — Скоро сам король Карлос к нам, в Барселону, пожалует, так кабы чего не вышло!
— Ну король-то к нам сюда не заглянет.
— Король-то не заглянет. А соглядатаи? Прикрыли бы вы ставни — а то дождяга-то, ухх. С самого утра уже льет, и когда только кончится?

Порыв ветра швырнул капли дождя в забранную тонким стеклом раму.
— Ну и погодка, — голая Бьянка обняла себя руками за плечи и поежилась. — Брр!
— Что, замерзла, милая? — спрятав усмешку, Громов накинул на гостью плотное шерстяной одеяло, что девушке, однако же, не понравилось.
— Ой, колючее какое!
— Ну давай сам тебя погрею… ага?
— Погрей, погрей…
Влюбленные обнялись и вновь принялись целоваться, как и только что до того. Ах, как радостно было сейчас Громову… радостно и вместе с тем грустно — ведь эта красавица принадлежала вовсе не ему!
— Всем сердцем своим и душой я — твоя, — словно подслушав мысли, прошептала девчонка. — Но тело мое, увы, принадлежит другому… правда, далеко не всегда.
— Что мне в тебе нравится, так это здоровый цинизм! — еще раз поцеловав гостью, рассмеялся Андрей. — Кстати, ты до сих пор так и не рассказала мне о Красном Бароне! Хоть и обещала, помнишь?
— Ничего я такого не помню, — Бьянка отрицательно помотала головой. — Да и не могла обещать — слишком все здесь взаимосвязано.
— Что взаимосвязано? — немедленно поинтересовался Громов.
— Да все! — девушка задумчиво пощипала мочку левого уха. — Филипп Анжуйский, иезуиты, барон Рохо и его орден. Все! Даже мой муж, он ведь не каталонец… не чистый каталонец… Нет! Ничего больше не скажу, иначе нам обоим будет очень и очень плохо, а я этого не хочу!
— Ты считаешь, нам сейчас хорошо? — со всей серьезностью взглянув девчонке в глаза, негромко спросил молодой человек.
Гостья дернулась в гневе:
— Мне — да! А тебе… теперь уж и не знаю. Зачем ты это спросил?
Губы девушки задрожали, в уголках синих очей заблестели слезы.
— Ах, Бьянка, Бьянка, — Андрей погладил любимую по волосам, утешая как маленькую. — Ну вроде ж умная девушка, а… Я ж в общем смысле спросил. Просто хотелось бы быть с тобою всегда, а не так вот, украдкою, когда твой супруг в отъезде.
Юная баронесса сморщилась, словно от зубной боли:
— Он не в отъезде, просто я не могла больше ждать — так хотелось тебя увидеть! Ты не рад?
— Рад, что ты!
— Тогда не спрашивай меня больше никогда о Красном Бароне, понял?! Впрочем, тот, капитан судна, он… он, чтоб ты знал, бывший…
— Что значит — бывший?
— Бывший барон… И не он проклят — корабль! Сразу после постройки, во время спуска на воду, он задавил трех человек… вот родственники одного из них и устроили это проклятье, обратившись к ведьме или колдуну. Лучше б не корабль прокляли, и не человека, а нашу… ой…
И снова в синих, как небо Испании, глазах Бьянки блеснули слезы, и это было неспроста, видать, и здесь имелась какая-то жуткая тайна… может, правда, и не совсем уж жуткая, но явно такая, которую Громов никак не должен был узнать. Почему? Наверняка дело тут не в иезуитах и не в Филиппе Анжуйском!
— Слушай, милая, — обняв девчонку за плечи, тихо промолвил Громов. — У меня почему-то такое чувство, что тебе угрожает опасность.
Бьянка со всей поспешностью натянула на лицо улыбку:
— Да нет, что ты.
Но синие очи ее говорили иное!
— Вот тебе, — молодой человек снял с шеи цепочку из нержавеющей стали с иконкой Божьей Матери Тихвинской и, поцеловав, вручил девушке. — Вот. Носи не снимая, рядом с нательным крестиком. Она защитит тебя от многих бед… хоть ты и католической веры, но я думаю… пусть.
— Спасибо… — надев амулет, растроганно поблагодарила Бьянка.
Встав, молодой человек разлил по бокалам остатки вина из большого, недавно принесенного Жоакином, кувшина.
— Мне пора, — поглядев в окно, внезапно засобиралась гостья.
Андрей пытался ее обнять, но девушка увернулась:
— Нет-нет, и в самом деле пора. Милый, помоги мне одеться.
Громов послушно взял со стула сорочку:
— А цепочка-то прямо как у тебя на шее всю жизнь и была. Ну дай хоть поцелую, что ли…
— Подожди… Вот так подержи… ага… Целуй теперь! Ну? Что ты так смотришь?
— Хочу спросить. Не обидишься? — хмыкнул сеньор лейтенант.
Баронесса вновь потрогала мочку уха:
— Если не о Красном Бароне, то не обижусь, нет.
— Смотри, ловлю на слове!
— Бабочек ловят! И рыбу! — неожиданно рассердилась Бьянка. — А меня не надо ловить. Ну спрашивай же — времени нет совсем.
Громов обнял гостью за плечи:
— Тебя и в самом деле устраивает… вот так…
— Не устраивает! — с обидою выкрикнула девушка. — Но что я могу поделать? Убить своего мужа? Так толку… после его гибели я уже распределена.
— Что? — удивленно переспросил Андрей. — Что значит — распределена? Я не ослышался?
— Ничего такого не значит, — Бьянка отмахнулась, закалывая локоны острой золотой булавкой. — Нет, не надо меня провожать — это опасно.
— Но милая…
— Опасно для меня, не для тебя.
— Такой грозный муж? — открывая дверь, усмехнулся Громов.
— Да нет, дело тут не в муже, — девушка обернулась и подставила губы. — Целуй! И знаешь, дай-то бог, чтоб мой дражайший супруг протянул как можно дольше. Не прощаюсь — ведь мы еще встретимся, правда?
— Конечно, встретимся, — поцеловав гостью, Андрей галантно проводил ее до лестницы. — Тебя точно не надобно провожать? А то я мог бы послать слугу, коли ты меня не хочешь.
— Не надо слугу. До встречи, милый!
Поправив шляпу, юная баронесса выбежала во двор, и Громов метнулся к окну, проводить любимую хотя бы взглядом. Грациозная фигурка лихо взметнулась в седло, тронула поводья…
Оглянется или нет?
Оглянулась. Помахала рукою. Выскочивший из людской привратник проворно распахнул ворота, и гостья скрылась из глаз в жемчужно-серой дождевой пелене, растворилась, исчезла… Андрей надеялся, что ненадолго. Да что там надеялся — знал.

Назавтра в Барселону в сопровождении англо-австро-голландских войск и пышной свиты торжественно въехал великий герцог Карл Габсбург, тут же признанный королем уже воочию, не только Каталонией, но и Арагоном, Валенсией, Мурсией и Балеарскими островами.
На площади дель Рей играл полковой оркестр, звенели литавры, ухали барабаны — собравшаяся на улицах Барселоны толпа, не жалея голоса, приветствовала «доброго короля Карлоса», видя в нем единственную надежду своей свободы.
— Слава королю!
— Да здравствует свободная Каталония!
— Многие лета славному королю Карлу!
Честно сказать, чисто внешне эрцгерцог (а ныне — провозглашенный испанский король) — Карл Громову не понравился. Какой-то заносчивый щеголь, потасканный плейбой с заметным брюшком и брезгливо выпяченной нижней губою — родовым знаком Габсбургов. Ежели судить по портретам, Филипп Анжуйский выглядел куда как представительнее, хотя тоже — не очень. Да всех европейских монархов в это время вряд ли можно было назвать красавцами, взглянешь на портреты — истинные упыри!

На следующий день прямо с утра сеньор лейтенант отправился к де Кавузаку, учителю фехтования и танцев, где провел время почти до полудня, напряженно тренируясь во владении клинком и ритмом, после чего, усевшись все на ту же смирную гнедую кобылку, не особенно торопясь, поехал на гору Монтжуик, в крепость. Налетевший с моря ветер к обеду разогнал тучи, и дождливая серость уступила место сияющей небесной голубизне, тронутой ажурными перистыми облаками, подсвеченными золотистыми лучами солнца. Резко потеплело, наверное, градусов до десяти-двенадцати, а то и больше, Андрей даже снял теплый, с меховым подбоем, плащик, да, свернув, положил его перед собой, на луку седла. Молодой человек улыбался, откровенно радуясь погожему, почти что уже весеннему, дню; пробегавшие мимо такие же радостные мальчишки помахали лейтенанту руками и со смехом унеслись дальше по каким-то своим делам.
В воздухе пахло весной и морем: пряностями, йодом и свежей рыбой, ветер дальних странствий надувал паруса выходящих из бухты кораблей, над двухэтажным зданием таможни гордо развевался красно-желтый каталонский флаг. Громов улыбнулся еще шире, вдруг подумав, что уже сегодня вечером — ну в крайнем случае завтра — он снова увидит Бьянку, услышит ее смех, окунется в синие бездонные очи… очи любви. Андрей уже не представлял себе жизни без этой девушки, неожиданно для него вдруг ставшей такой любимой, родной… в отличие от той же Влады, которая ни той, ни другой так и не стала. Бьянка… Баронесса Мореное дель Кадафалк-и-Пуччидо. Как бы решить вопрос с твоим мерзким стариком мужем? И что это значит — «распределена»? Загадки, загадки… От всех этих тайн, что частенько проскальзывали в разговоре с любимой, молодому человеку становилось не по себе. И самое-то главное, Бьянка вовсе не желала ничего объяснять, и Андрей не настаивал, ведь их кажущиеся такими давними и крепкими отношения еще только зарождались, ведь с момента первой встречи влюбленных не прошло и трех месяцев, Громов просто боялся обидеть девушку излишним своим любопытством или просто не очень вежливым словом.
И все же эти проблемы надо было как-то решать, и как можно скорей — неизвестно почему, но Андрей чувствовал это всей своей душою, собираясь в самое ближайшее время разобраться во всем. Да, Бьянка ничего не говорит, и эта тема ей неприятна, но… ведь есть и обходные пути! «Барон Рохо» — Красный Барон — неужели о нем никто ничего не знает? Быть такого не может! Знают — и о секте, и о проклятом корабле, с помощью которого, быть может, все же удастся вырваться отсюда, вернуться в свою эпоху. И вернуться не одному — с Бьянкой! Вырваться! А что уж юная баронесса станет делать в двадцать первом веке — дело десятое. Может быть, историком станет, ведущим специалистом по эпохе барокко и рококо, а главное, родит сына… или дочь, все равно. Нет, пусть и сына, и дочь, даже пускай…

— Ты что такой веселый, Андреас?
В воротах крепости Громова встречал сам комендант, капитан Педро Кавальиш, и сеньор лейтенант был несколько озабочен — с чего бы такая честь? Не иначе, комендант хочет выпить, и не один — давно б уж напился, — а с приятным собеседником.
— Так день хороший, — спешившись, усмехнулся Андрей. — Вот и радуюсь солнышку.
— Рано радуешься, — нервно поежившись, огорошил его капитан. — Пошли-ка ко мне, да побыстрее.
Сеньор Педро Кавальиш выглядел каким-то непривычно хмурым и озабоченным, такое впечатление, что это не союзный английский флот стоял сейчас в Гибралтаре, безраздельно господствуя в западной части Средиземного моря, а с минуты на минуты в гавани ожидался вражеский десант. Хотя — нет… Проходя по двору, молодой человек скосил глаза на солдат: те занимались своим обычным делом, никакой суеты в крепости не наблюдалось.
— Проходи, — расположившись за большим конторским столом с бронзовым письменным прибором и массивным подсвечником с одиноко горящей свечою, Педро махнул рукой:
— Садись и слушай. Новость первая — вчера в своем доме внезапно умер откупщик налогов барон Амброзио дель Кадафалк-и-Пуччидо!
— Умер? — еще не до конца понимая, переспросил Громов.
Комендант хмыкнул:
— Умер, умер. И сеньор губернатор почему-то полагает, что барон был отравлен!
— Вот как!
— Да, именно так. И раскрыть это преступление милостиво предоставляется нам… потому что наш любезнейший сеньор губернатор больше никому не доверяет! И это вторая новость, довольно грустная.
— Почему же грустная? — озадаченно переспросил молодой человек. — Подумаешь, паучина-барон помер — кому его жалко-то?
— Да барона-то не жалко, — отмахнулся сеньор Кавальиш. — Дело не в бароне, а в нас. — Выражение его лица вдруг приобрело какой-то издевательски-насмешливый оттенок, с которым учителя-предметники обычно выслушивают глупые ответы закоренелых двоечников… Впрочем, ведь выслушивают же!
— Нам дана всего неделя, — причмокнув губами, хмуро пояснил капитан. — За это время мы должны установить убийцу… или убийц, и притащить их в крепость — ни больше ни меньше, вот так-то!
— Чокнулись! — Андрей покрутил пальцем у виска и присвистнул. — Господин губернатор что, всерьез надеется…
— Может, и не надеется, — оборвал своего заместителя сеньор Педро. — Просто крайних нашел. Особенно — тебя, ты ведь у нас герой… Правда, в сыскном деле разбираешься примерно как и я, — а я, как собака в бальных танцах!
Громов почесал затылок, наконец-то соображая, что, может, все и к лучшему? Смерть барона наверняка приблизит его самого к разгадке тайны, тем более что получено добро на официальное расследование… даже не добро, а прямой приказ.
— Так, может, еще подключить судейских? — вскинув голову, предложил лейтенант.
Комендант дернул шеей:
— Нет! Никому из судейских и их ищеек сеньор губернатор не склонен доверять — он ведь и сам был когда-то одним их них.
— Ну да, ну да, — скривился молодой человек. — И едва меня не повесил. Если бы не Жауме Бальос, кузнец…
— Вот на эту тему с губернатором и поговоришь, — неожиданно усмехнулся Кавальиш. — Общие дела вспомните… Он вызывает тебя сразу после полудня, когда часы на ратушной башне пробьют девять раз.
— Угу, — спокойно кивнув, Громов посмотрел сквозь окно на солнце. — Время еще есть. Может, по стаканчику выпьем? Заодно все обсудим подробнее.
— Да что тут обсуждать! — не вставая с кресла, комендант потянулся к висевшему на стене шкафчику, откуда достал объемистую плетеную фляжку и стаканы. — Выпьем, да… Тем более совсем скоро подобной возможности у нас не будет: ежели не сыщем убийц, так нас с тобой просто вышибут со службы, и это еще самое малое, что с нами может быть!
— А что еще-то? — насторожился Андрей.
Разливая по стаканам вино, Педро понизил голос:
— Все, что угодно! Могут и в крепость бросить — сменим кабинет на подвал, а могут и… — комендант красноречиво провел ребром ладони по шее. — И дело не в том, что мы с тобой виноваты, просто тут интриги — везде! Ну? Что смотришь? Что-то ведь ты хотел обсудить? Впрочем, сначала выпьем. За то, чтоб все хорошо кончилось!
Выпив, Громов ненадолго задумался, а потом, словно бы невзначай, поинтересовался домочадцами преставившегося барона.
— А что домочадцы? — сеньор Кавальиш вновь потянулся за флягой. — Слуги все разбежались — не дураки, а супруга — вдова уже — исчезла, неизвестно где.
— Как это исчезла? — Андрей почувствовал, будто под ним провалилась земля. — Куда?
— Никто не знает. Дома ее нет, в загородной усадьбе — тоже… Хотя времени-то еще немного прошло, может, найдется. Ты, кстати, с ней переспал?
— Да так, — едва не поперхнулся Громов.
— Переспал, переспал, по глазам вижу! — громко расхохотался капитан. — Что и говорить — красотка. Грудь, правда, маловата… вот у Эжены дель Каррахас — это да-а-а! Да, совсем забыл предупредить, — сеньор Кавальиш вдруг стал совершенно серьезным. — Обо всем этом деле — тсс! Никому! Господин губернатор настаивает на полной тайне.

Андрей едва дождался аудиенции — от нахлынувших переживаний, казалось, выскочит из груди сердце. Бьянка! Что с ней? Где она? Как ее разыскать? Эти вопросы волновали сейчас Громова куда более, нежели обстоятельства смерти барона. Однако в этом деле, похоже, тесно переплелось все, и порученное расследование, несомненно, пришлось весьма кстати.
Резиденция губернатора Мендозы располагалась на квадратной площади дель Рей, в трехэтажном особнячке, некогда принадлежавшем какому-то кастильскому дворянину, а ныне конфискованном в пользу администрации нового короля Карлоса. Неприметная, обитая железом дверь вела в просторный, изысканно украшенный холл, наполненный стражниками и просителями. Важный сержант с шикарной перевязью поверх мундира, услышав имя и должность Громова, немедленно отвел посетителя в губернаторский кабинет, располагавшийся на втором этаже, после роскошной приемной, так же полной людьми.
— Прошу немного подождать, — сержант обернулся у дверей. — Я доложу…
Он вошел в кабинет и сразу же вышел, жестом давая понять, что сеньора лейтенанта давно уже ждут и весьма нетерпеливо.
— Здравствуйте, господин барон, — войдя, вежливо поклонился визитер. — Звали?
— Да, звал, садитесь.
Желтое, со впалыми щеками, лицо губернатора показалось Громову еще более осунувшимся, нежели во время той достопамятной встречи, когда барон, ничтоже сумняшеся, подставил его вместо себя.
— Я имею честь поручить вам одно непростое дело, — без всяких предисловий губернатор перешел к главному. — О чем вас, наверное, уже предупредил достойнейший капитан Кавальиш, введя в самую суть.
Андрей пожал плечами:
— Да, ввел. В общих чертах. А потому хотелось бы кое-что уточнить.
— Спрашивайте, — чиновник благосклонно качнул завитым париком. — И имейте в виду, в этом дела вы — главный, и расследование будете вести вы. Сеньор Кавальиш отвечает лишь за военную составляющую — устроить засаду, сопроводить, схватить… ну вы понимаете.
— Более чем, — сухо кивнул молодой человек. — Значит, я за все и ответственен.
— Сеньор Кавальиш — тоже. Но — за свою часть, — спрятав усмешку, уточнил бывший судья. — Вы хотели что-то спросить?
— В-первых, почему именно я? — прищурился Громов.
Губернатор неожиданно рассмеялся, но его темные проницательные глаза оставались серьезными:
— Не обижайтесь, но вы здесь чужой — и это для нас главное. Вы ни на чьей стороне, а если с кем и дружите, так, пожалуй, только с капитаном Кавальишем, а он тоже невеликий мастер интриг.
— А что, есть и великие? — осмелился переспросить Андрей.
Барон снова посмеялся:
— Есть, есть, и очень много. Вы чужой, и еще плоховато знаете язык, но это не помеха — люди, которых я вам дам, будут делать для вас всю черновую работу: расспрашивать, вынюхивать и все такое прочее. Ваша же задача — думать, сводить все концы вместе, найти и схватить убийц. Еще что-то хотите узнать? — Глаза губернатора сузились, словно бы в кабинете внезапно задул ветер, бросающий дорожную пыль. — Давайте так: я далеко не все могу рассказать вам по этому делу, но что смогу — расскажу без всяких вопросов, сам. Слушайте!
Рассказ губернатора длился недолго, собственно, особенно-то и нечего было рассказывать, а кое-что барон просто пояснял мельком. Как понял Громов, причину скоропостижной смерти откупщика обнаружили уже утром, когда кто-то из слуг попытался допить остатки хозяйского вина, как он это обычно делал — допил и почти сразу же умер, так же, как и его несчастный господин. Чуть позже один авторитетный барселонский доктор обнаружил в вине цикуту, так что в отравлении барона дель Кадафалка сомневаться не приходилось. Остальные слуги, испугавшись расследования, сбежали, впрочем, значительная часть их находилась в загородном доме — их следовало незамедлительно допросить. Что же касается молодой баронессы Бьянки, то та исчезла тоже, имелись даже сведения, что ее и ночью уже в доме не было, так что на девчонку падали бы весьма большие подозрения, падали бы, если б не непонятная уверенность губернатора, которую он не счел нужным объяснить… а, может быть, просто не имел права.
— Нет, это не юная Бьянка, — снова качнув париком, убежденно заявил барон. — Понимаете, со смертью мужа она теряла всё! По завещанию она получала самую малость — и это хорошо знала, к тому же покойный вовсе не неволил ее — к чему же желать его смерти? Правда, случается всякое, особенно среди отношений мужей и жен, но, поверьте, в данном случае баронесса потеряла бы всё. Что и произошло в общем-то.
Странно, но у Громова было такое чувство, будто губернатор что-то не договаривает, что-то таит, какую-то страшную и мрачную тайну, быть может, связанную с Бароном Рохо?
Молодой человек так прямо и спросил… и тут же получил отрицательный ответ, правда, весьма поспешный:
— Нет! Общество Красного Барона — политический клуб, а в политику я вам настоятельно не рекомендую лезть, господин Громахо. И еще… — губернатор покусал губу. — Не знаю, как и сказать, но… предупреждаю — некоторых людей их высшего света вы допрашивать не должны!
— Как это не должен? — искренне изумился сеньор лейтенант.
Бывший судья повысил голос:
— Я сказал — не должны допрашивать. Но просто поговорить — вполне можете, если вам, правда, пойдут навстречу.
— Понятно, — кисло улыбнулся Громов. — Маркиза де Камбрес и графиня дель Каррахас входят в этот список?
— О, конечно же, мой дорогой друг!

Конечно же… да, хм… Конечно же, у Андрея и мысли не было отказаться — ведь именно это расследование могло привести его к Бьянке… и к «Красному Барону» — обществу и кораблю. Последнего, кстати, почему-то очень не хотел губернатор. Может, и вправду — политика? Бьянка, а еще раньше — Амалия — что-то подобное уже говорили: мол, все тесно связано — Красный Барон, Филипп Анжуйский, иезуиты… Иезуиты-то тут при чем? Насколько помнил Громов, в эти времена на сей почтенный орден уже начали всех собак вешать. И — то ли еще будет в веке в девятнадцатом, скажем, во Франции где-нибудь.
Выделенных губернатором для «черновой и грязной работы» оказалось всего трое, из которых один — старший — с вислым, сизым от пьянства, носом и угрюмой физиономией висельника, не понравился лейтенанту сразу… впрочем, как и двое других — слишком уж молодо выглядели эти нагловатые самоуверенные парни. Старшего — висельника — звали Мигелем, двух остальных тоже как-то звали, да Громов не интересовался — как. Какая разница? Очень похожие друга на друга белобрысые парни с манерами простолюдинов, среднего роста и без особых примет — что, в общем-то, и неплохо для подобного рода службы.
Все троих Андрей отправил на поиски сбежавших слуг, сам же в сопровождении Жоакина совершил конную прогулку на загородную виллу покойного барона, где тщательно допросил весь персонал, включая самого последнего посыльного мальчишку — и все без особого результата: о судьбе юной баронессы Бьянки на вилле никто не знал, да, по здравому размышлению, и не мог знать — если уж девчонка и сбежала, так не на собственную же виллу. А, если ее увезли силой, то опять же, вовсе не туда, о чем вполне можно было б догадаться, если только немного напрячь мозги, чем Громов и занялся вечером у себя дома, подобно Шерлоку Холмсу устроившись в кресле за небольшим столиком с бокалом вина и подаренной Педро Кавальишем трубкой, которую до сих пор так и не раскурил — бросил же!
Взяв лист бумаги, молодой человек обмакнул гусиное перо в чернильницу и вывел крупными буквами имена:
— Эжена. Амалия. Бьянка.
Затем соединил их линиями с надписью «Барон Рохо» и задумался: кого б еще в эту схему добавить? Выходило, что, наверное, покойного барона все же можно. Добавил. Иезуитов? Ну разве что ради смеха. Правда, губернатор вскользь обмолвился, что отравленный откупщик являлся одним из самых богатых людей Каталонии и был, если так можно выразиться, финансовым директором мятежа, за что получил немалые привилегии от англичан и лично от Карла Габсбурга, которого большинство испанцев за своего короля не держали. Верно, за эту — за финансовую деятельность — барона и убили… вполне могли быть и иезуиты, или какие-нибудь специально подосланные кастильцами или французами шпионы. Сеньор губернатор прав — тут дело политическое… и как же его расследовать, не влезая в политический кружок, известный под именем Красного Барона?
Честно говоря, в той, прежней своей жизни, Андрей был весьма далек от подобных вещей и о работе следователей (которых, как и все обыватели, путал с операми) знал только из сериалов, по большей части еще более запутывающих зрителей по этой части. Был у Громова, правда, в приятелях один участковый, так тот больше водку пил да травил всякие байки.
Как человек неглупый, Андрей все же понимал, что от многозначительного сидения в кресле с трубкой преступления не раскрываются — нужна информация, секретные сотрудники, агенты… вот как те трое во главе с «висельником» Мигелем, кстати, так ни разу еще на доклад и не явившиеся, может, потому что не с чем было являться?
Повернув голову, молодой человек посмотрел в окно — оранжево-алые лучи заката окрасили вершину горы Тибидабо в какой-то неприятно кровавый цвет, в котором многие здешние жители, несомненно, узрели бы весьма недобрый знак. Пора было бы и поужинать, отвлечься наконец от постоянных гнетущих мыслей, и Громов, почесав за ухом, решительно поднялся с кресла… и тут же замер, услыхав послышавшиеся на лестнице шаги. И это не были шаги не слишком-то много весившего — недаром же прозвали Перепелкой! — Жоакина, уж под ним-то ступеньки так не скрипели, нет — поднимался кто-то другой. Неужели… Нет, не Бьянка — явно шел мужчина.
Отступив в глубь комнаты на два шага, Андрей загасил свечу и, на всякий случай, взяв в руки шпагу, замер…
— Добрый вечер, сеньор лейтенант, — постучавшись, вежливо произнесли за дверью. — Могу я войти? Только, прошу, не палите в меня из пистолета… и невзначай не проткните шпагой.
«А он шутник, — положив шпагу на стол, не совсем приязненно подумал о визитере Громов. — И весьма неплохо осведомлен: знает, что лейтенант… даже говорит по-французски. Интересно, кто б это мог пожаловать со столь поздним визитом? И куда, черт побери, делся Жоакин? Уж пора б и ему появиться».
— Да пожалуйста, входите, коли я вам так нужен, — не очень-то гостеприимно предложил молодой человек.
— А вот с этим большая путаница — кто кому больше нужен, — войдя, загадочно произнес визитер.
Высокий и, по-видимому, выносливый и сильный, но без излишеств, гость был одет в кафтан темно-зеленого сукна, обшитый по обшлагам серебристыми позументами, на поясе болталась шпага в простых черных ножнах… судя по всему — благородный кабальеро, а не простолюдин… ну да — и французская речь к тому же, станут простолюдины говорить по-французски?
— Позвольте вашу шляпу и плащ, — хозяин, наконец, проявил должный такт. — Извиняюсь — я отправил слугу с поручениями, и шельмец до сих пор еще не явился. Прошу, садитесь. Немного вина?
— Не откажусь, — придержав шпагу, посетитель уселся на стул, бросив на Громова неожиданно добродушный взгляд. — В наше время не так-то просто найти хорошего слугу, знаете ли. Нет, нет, не зажигайте свечи!
— Так я же закрою ставни, — удивился странной просьбе Андрей.
— И все же я бы вас попросил!
— Ну как хотите…
Молодой человек пожал плечами — ну нравится гостю сидеть в потемках, что ж. Интересно все ж таки — кто это такой? Может быть, еще один человек, присланный губернатором? Тогда к чему такие предосторожности — незнакомец явно не хотел, чтоб его потом опознали во время какой-нибудь случайной встречи. Ну разве что по голосу и манерам.
— Извините, почтеннейший сеньор, но я вам не могу сказать свое имя, — гость сделал из бокала глоток, верно, лишь для того, чтобы согреться — вечерами на улице было довольно-таки прохладно. Лицо его скрывала тень — незнакомец специально переставил стул так, чтобы сесть спиною к окну… и настоятельно попросил не зажигать свечи.
— Настоящее имя, а лгать вовсе не к лицу дворянину. А я… я пришел предложить вам свою помощь, сеньор Андреас!
— Помощь? — молодой человек сделал вид, что удивлен. — И в чем же, позвольте спросить?
Гость хохотнул:
— О, вы сами знаете, в чем. Впрочем, поясню, извольте — вы ищете вход в секту, известную в некоторых кругах под названием «Красный Барон»… То же самое ищу и я. Мы с вами идем к одной цели — по крайней мере сейчас. Так давайте объединим усилия! Клянусь Святой Девой, мы вовсе не будем мешать друг другу.
Ага! Вот оно! Все-таки секта, а не политический клуб. Однако по нынешним временам одно другому не мешает.
— Чем же вы мне можете помочь? — тихо спросил Громов. И, чуть помолчав, добавил: — И самое главное — чем могу вам помочь я?
— На все эти вопросы есть один ответ! Вы должны отправиться в самое сердце секты! — с готовностью пояснил гость. — То есть не должны, а можете… если хотите. Сам я, увы, не могу — меня здесь многие слишком хорошо знают.
— Я должен буду явиться туда под своим именем?
Андрей принял решение тут же, в конце концов, если его хотели убить — то есть масса более простых и доступных способов: выстрел с утесов по пути на гору Монтжуик, удар кинжалом из-за угла… отравление протухшей сельдью…
— Под именем некоего кабальеро Арнольда де Росаса. Рад, что вы согласились. Думаю, проникнув в секту, вы узнаете там все, что вам нужно. И кое-что из того, что нужно мне. Уговор?
Визитер неожиданно обернулся, в глазах его кровавым отблеском сверкнуло закатное небо.
— Завтра вечером будьте около таверны «Щит Беренгера», это недалеко.
— Я знаю.
— На углу вас будет ожидать черная карета без гербов, назовете вознице свое новое имя и сядете. Только прошу, не надо ничего сообщать губернатору или пытаться схватить кучера — он пешка и ничего не знает. Просто возит, вы сами поймете — куда.
— Хорошо, — со всей возможной серьезностью кивнул лейтенант. — Губернатору я ничего не сообщу — честное благородное слово.

Глава 6
Зима 1706 г. Барселона
Секта

Расположенная на северной окраине города таверна «Щит Беренгера», судя по изображенному на приколоченном над входом щите гербу, именовалась так в честь графа Рамона Беренгера, скорее всего — четвертого по номеру, который, обвенчавшись с арагонской принцессой предпочел именовать себя Его высочеством королем Арагона, что конечно же звучало куда лучше, нежели «барселонский граф». Громов явился на место встречи пораньше, полагая, что хотя бы сможет заметить, откуда приедет карета — таинственный незнакомец ведь ничего на этот счет не сказал.
Жоакин Перепелка вчера явился поздно, уже в темноте, и едва не свалился с лестницы, из чего сеньор лейтенант заключил, что парень наверняка пьян, и даже вознамерился было задать слуге хорошую трепку, ибо не пристало каталонскому юноше — даже и простолюдину — лакать вино, словно какой-нибудь подлый кастильский пес! Однако ж, пьяным Жоакин не был, хоть и признался, что за игрой в карты выкушал в людской пару стаканов вина — слабенького и кислого, годного вовсе не для опьянения, а так, согреться, спастись от промозглой вечерней сырости да промочить горло.
Кстати, выглянув из людской «подышать воздухом», Перепелка нос к носу столкнулся с каким-то типом, без всякой видимой цели ошивавшимся у дверей особняка. Судя по описанию — коротышка с черной бородой и широченными плечами — это вовсе не был недавний гость. Так, какой-то местный пьяница или, скорее всего, пропившийся до последней нитки матрос — наверняка что-нибудь хотел украсть — сушившиеся во дворе простыни или колоду под дождевую воду — украсть и продать в Барселоне возможно было все, даже самую, казалось бы, завалящую и вовек никому не нужную вещицу. Уходя сегодня, Андрей строго-настрого наказал Жоакину приглядывать за апартаментами и вообще — за всем домом, молодому человеку вовсе не улыбалось вдруг ни с того, ни с сего лишиться каких-либо личных вещей — полученные от лорда Питерборо деньги давно уже растаяли, как прошлогодний снег, а жалованье служилым людям выплачивали крайне нерегулярно. Еще хорошо, хоть особых долгов не имелось, разве что — учителю танцев, но месье Кавузак был парнем покладистым и всегда соглашался чуть-чуть подождать. Иное дело — домовладелица, дона Эвальдия. Впрочем, и с нею недавно рассчитались, по крайней мере за прошедший месяц.

Вот где-то за углом послышался стук копыт, заскрипели, подпрыгивая по камням мостовой, колеса. Молодой человек напрягся, машинально положив руку на эфес шпаги… и разочарованно сплюнул — выкатившаяся на площадь колымага вовсе не напоминала карету, а скорее, использовалась для перевозки всякого хлама. Поежившись — к вечеру начинало холодать, не помогал и подбитый волчьим мехом плащик, — Громов совсем уж собрался было заглянуть в таверну, пропустить для сугреву стаканчик другой винца, как вдруг снова послышался шум приближающейся повозки. Неспешно выехавшая из-за угла карета без гербов остановилась невдалеке от таверны, словно бы кого-то ждала. Кого-то?
Спрятав усмешку, Андрей оглянулся по сторонам и быстро подошел к закутанному в черный плащ кучеру в надвинутой на самые глаза шляпе.
— Я — Арнольд де Росас, — как учили, представился сеньор лейтенант.
Не говоря ни слова, возница спешился и, слегка поклонившись, распахнул дверцу. Едва Громов оказался внутри, как карета загромыхала по мостовой, но еще до того в оба бока «кабальеро Росаса» уперлись два кинжала.
— Эй, эй! — поглядывая на двух незнакомцев в масках, несколько запоздало запротестовал молодой человек. — Ножики-то уберите, а!
— Это просто предосторожность, сеньор Росас, — раздался негромкий голос. — Пожалуйста, наденьте маску и дайте сюда вашу шпагу… И пистолеты — если они есть.
Молча отцепив шпагу, Андрей распахнул кафтан — пистолетов он сегодня с собой на прогулку не взял, да и что от них толку-то? Здоровенные, тяжелые, а хватало на один выстрел, потом опять заряжай, да и перед выстрелом не забудь насыпать на затравочную полку порох. Морока! Потому обычно и носили пистолеты парой, да так и продавали — хоть на два выстрела сразу, дуплетом или один за другим.
— Благодарю вас, сеньор.
Громов усмехнулся: его таинственные спутники оказались весьма вежливыми… только вот кинжальчики не убрали до тех пор, пока «кабальеро Росас» не надел на глаза маску… и не видно стало вообще ничего! Дурацкая предосторожность — из этой колымаги и днем-то мало что увидишь, тем более сейчас, в сумерках, чай, не туристский автобус «Барселона-сити-тур».
Ехали в тишине, люди в масках оказались на редкость неразговорчивыми, да и самого Андрея почему-то не тянуло трепать языком. От нечего делать молодой человек считал про себя секунды, не забывая отмечать повороты и подъемы… ага, вот карета пошла на подъем, да, похоже, так и покатила в гору. А какая тут может быть гора? Монтсеррат — далековато, Монтжуик — маловероятно, значит, остается одна — Тибидабо. А что там? Есть действующий монастырь с церковью Сердца Христова… не с той, конечно, что построена в девятнадцатом веке, с деревней… Наверное, и часовни какие-то имеются — туда и едем?
По прикидкам Громова, карета — с учетом подъема — проехала километра четыре — как раз столько и было от города до горы Тибидабо, когда снаружи послышался чей-то крик, и повозка замедлила ход, а затем и остановилась.
— Выходите, приехали, — произнесли над самым ухом Громова.
Могли б и не говорить! Андрей уже и сам догадался.
— Я так полагаю, шпагу вы мне не вернете?
— Только после посвящения, — отозвался незнакомец в маске. — Ну что вы стоите, идите же! Ах да, вы же не видите… Шагайте пока прямо, потом я скажу.
Сделав пару шагов, молодой человек остановился, любезно подхваченный под руки своими спутниками.
— Осторожнее, здесь порог… Теперь пригнитесь.
Судя по ощущениям, Громова ввели в какую-то жарко натопленную залу, заполненную людьми, переговаривающимися меж собою таинственным шепотом, отдающимся под сводами гулким затихающим эхом.
— Вот и все, почтеннейший сеньор Росас, — прошептали на ухо. — Теперь сменим личину.
Другая маска, точнее — полумаска из черного шелка, оказалась с прорезями для глаз, и молодой человек наконец-то смог хоть кое-что рассмотреть.
Чувства не обманули его — это действительно была церковь — судя по отсутствию статуй, распятий и общей неухоженности — заброшенная. Впрочем, одно распятие все же имелось — вот только висело оно головой вниз!
Громов едва скрыл улыбку — ну так он и предполагал — сатанисты! Тот еще «политический клуб»…
Собравшихся оказалось не так уж и много, хотя и вполне достаточно для такого не слишком-то просторного помещения. Свечей не было, однако в обоих нефах жарко горели костры, отблески которых наверняка были заметны и в Барселоне, не говоря уже о здешнем монастыре. Та еще конспирация… Или… Или все власть предержащие об этой секте весьма неплохо осведомлены. В том числе — и господин губернатор, то-то он просил не лезть в «политический клуб». Хм… перевернутое распятие — для клуба не слишком ли?
Прогоняя ненужные пока мысли, молодой человек проворно снял маску и с любопытством оглядел присутствующих… Все вокруг были в глухих черных плащах и золоченых масках с прорезями для глаз… впрочем, не все — у некоторых никаких прорезей не имелось, и судя по угадывающимся под плащами фигурами — то были женщины. Так-та-ак…
Внезапно затрубил рог, и все поспешно расступились, пропуская к алтарю высокого и плечистого здоровяка, как и все остальные — в золотой маске, правда не в черном плаще, а в кроваво-красном, как и надетая на голову шапка, сильно напоминающая фригийский колпак.
— Барон Рохо! Барон Рохо!
Все вокруг кланялись и благоговейно шептали вослед здоровяку, уверенная поступь которого эхом отдалась в зале.
— Дай, дьявол, счастья тебе, Красный Барон!
Не оглядываясь, главарь секты прошел вперед, повернулся и, наступив ногой на алтарь, протянул к собравшимся руки:
— Силы Тьмы приветствуют вас, друзья!
В ответ послышался гул, по мнению Громова, слишком уж жизнерадостный для столь мрачной обстановки. И для этой радости наверняка имелись свои причины, молодой человек даже догадывался — какие именно. Всю атмосферу заброшенного храма пронизывал эротизм! На стенах тут и там виднелись более чем нескромные рисунки, изображавшие различные позы соития, черные плащи на дамах в золоченых масках, похоже, были накинуты прямо на голое тело.
Широкоплечий, с обнаженной, покрытой густым черным волосом грудью, главарь секты выхватил из красных, висевших на поясе ножен меч и, взглянув на неофита сквозь прорези маски, торжественно произнес:
— Сегодня великий день для нашего нового брата! Готов ли ты ко всему?
— Готов! — незамедлительно отозвался Громов, соображая, что, кажется, угодил в хорошую передрягу.
Впрочем, судя по всему, ничего плохого ему пока что не угрожало — разве что со стороны собравшихся здесь женщин, то и дело бросавших в сторону новичка любопытно-похотливые взгляды.
«Ох уж эти дамы, — незлобиво подумал молодой человек. — Что им и надо-то — всего-то немножко секса да ласки».
Чьи-то, как показалось Андрею, женские руки ловко сняли с него кафтан, камзол и рубашку, после чего закутанная в длинный плащ фигура, надушенная так, что с непривычки можно было грохнуться в обморок, взяв лейтенанта за руку, подвела его к алтарю.
Пьер в масонской ложе! — Громов поспешно спрятал улыбку — настолько все было похоже, правда, у Толстого в этой сцене эротизм как-то не очень угадывался… а, может, он его просто не описывал — не те были времена, вот описал бы, так нынешние школьники изучали бы сей пухлый роман и, в силу возраста и общей неразвитости мышления, не очень-то понятный им роман, с куда большим интересом и удовольствием.
В трепетно-оранжевых отблесках горевших вокруг факелов и костров зловеще сверкнуло лезвие. Подняв меч вверх, Красный Барон (или лицо, его заменяющее, в этом вопросе сеньор лейтенант еще не мог судить точно) громко произнес какую-то галиматью, непохоже, чтоб по-каталонски или на каком-то другом языке, закончив его словами «Анатас» и «Нима».
— Анатас! — разом опустившись на колени, повторили присутствующие. — Нима!
Так это же… это же «Сатана», только наоборот — Анатас! Вдруг сообразил Андрей. А «Нима» — Аминь!
Меч опустился, быстро уколов неофита в левое плечо — надо отдать ему должное, главарь секты действовал грациозно и ловко. Громов даже не дернулся, не почувствовал боли, только какое-то жжение…
Капли крови упали на проворно подставленный кем-то пергаментный лист — договор с дьяволом? Все поднялись с колен и что-то дружно запели, а Красный Барон с остервенением воткнул меч в алтарь! Песня тут же оборвалась, и главарь, подойдя к вновь принятому члену, негромко сказал:
— Теперь ты с нами, брат! Отныне и навсегда. Теперь прошу, вкуси наших яств!
Яств? Громов передернул плечами, надеясь, что под этим словом вовсе не подразумевается сердце некрещеного младенца… или что там еще такое поклонники сатаны употребляют в своих черных мессах?
Впрочем, никто ему ничего не поднес, лишь две надушенные фигуры — судя по росту — женские, взяв новичка под руки, повели его куда-то в глубь часовни, в каморку сторожа или священника.
Ожидавшая у дверей третья дама в глухом черном плаще и отливавшей серебром полумаске, сделав приглашающий жест, вошла в освещенную тремя восковыми свечами комнату первой… и тут же, сбросив плащ, обернулась, явив неофиту свое прекрасное нагое тело. Две другие женщины, затворив за собой дверь, сделали то же самое, после чего осторожно уложили Громова на широкое, застланное бархатным покрывалом ложе.
Та, что вошла первой, оказалась миниатюрной блондиночкой с осиной талией и маленькой грудью, серебряная полумаска ей очень шла, и кокетливо улыбающаяся дама, судя по всему, это прекрасно знала. Другие две женщины — в черной и фиолетовой масках — оказались похожи сложением — обе статные, стройные, и грудь у обеих — большая, упругая, такая, что…
Так вот о каких яствах шла речь! Андрей усмехнулся: собственно, он и раньше догадывался, почему в таких вот сектах всегда много женщин.
Блондинка занялась новичком первой, впрочем, ее подруги тоже не стояли столбами, покрывая поцелуями тела неожиданных любовников, предавшихся внезапно вспыхнувшей страсти. Дама… нет, девушка — судя по телу, она была весьма молода — уперлась руками в плечи Громова, изогнулась, и молодой человек крепко обхватил ее бедра, погладил по талии, по спине, а затем с жаром прижал к себе, ловя губами грудь… очень знакомую грудь, впрочем, об этом сеньор лейтенант сейчас не думал, все мысли его, выскочив из головы, нынче парили где-то далеко-далеко… там же, где и душа.
— Ах! — извиваясь, стонала девушка, а подруги гладили ее покрывшееся потом страсти тело, точеное, словно шахматная фигурка.
— Анатас! Анатас… Нима-а-а…
Она вдруг рухнула словно без сил и, целуя в губы, сорвала с Громова маску…
И вдруг отпрянула и с визгом вскочила, как если б увидала перед собой страшное и отвратительное чудовище!
Молодой человек даже обиделся — что ж он в крокодила, что ль, превратился?
— Это предатель! — закричал девчонка. — Сюда все, сюда — хватайте его! Подлый шпион! — это уж она бросила Андрею. — Пробрался… мхх!!!
И, добавив пару самых гнусных ругательств, сделавших бы честь боцману торгового флота, в гневе сбросила маску.
— Амалия! — узнавая, с ужасом прошептал молодой человек.
— Да, я! — девчонка уперла руки в бока, приняв позу оскорбленной невинности… и забыв, что она вообще-то нагая.
Впрочем, любоваться долго не пришлось: Громов едва успел натянуть штаны, как ворвавшиеся в каморку сектанты схватили его, заломив за спину руки и, сопровождая градом побоев, потащили обратно к алтарю.
— Так вы, оказывается, королевский лейтенант? — внимательно взглянув на Андрея, издевательски произнес главарь секты. — А мы вам сейчас дадим иную должность — мученика! Вы ведь согласны умереть за свою веру? Точнее — за пославших вас людей. Я даже не буду спрашивать — кто они, сейчас это совсем не важно, в особенности для того, кто должен принять смерть… Что?
Красный Барон обернулся к подбежавшей Амалии, и та что-то зашептала ему, с ненавистью посматривая на Громова. И что он ей сделал такого? Просто полюбил другую и больше уже не… Да уж! Поистине, опасней отвергнутой женщины только голодный крокодил или белая акула. Идиот! Глупень! Черт безмозглый!
Молодой человек запоздало выругался — вполне можно было б и раньше догадаться, что в секте он может встретить своих старых знакомых… вернее — юных. Молодых, да ранних! Ну Амалия, ну змея! Впрочем, а что ее ругать-то? Сам виноват, сам дурак… да еще какой дурак-то!
— Ах, вон оно что! — выслушав Амалию, хищно улыбнулся главарь. — Так это даже и лучше…
Зловеще хохотнув, он обернулся к связанному соглядатаю:
— Вы умрете не первым!
Красный Барон громко хлопнул в ладоши, и дюжие парни в плотных черных плащах живенько привязали его к ближайшей к алтарю колонне. Возбужденный шепот сектантов гулко раздавался под сводами, собравшиеся явно чего-то ждали, перешептываясь и время от времени бросая нетерпеливые взгляды на выход… или вход… Где через некоторое время показалась процессия из шестерых мужчин в жутких белых масках с длинными носами, словно у какого-то забытого древнеегипетского бога. Эти шестеро несли на плечах гроб, обитый красным шелком! Все стихли, лишь, потрескивая, пылали факелы, да под сумрачными сводами оскверненной часовни эхом отдавались шаги.
Какое-то нехорошее предчувствие охватило вдруг Громова, он даже хотел выкрикнуть что-то ругательное, обидное и смешное, высмеять все творившуюся вокруг гнусь. Однако ж не успел — просто в голову ничего подобного не лезло, увы… А между тем носильщики, торжественно водрузив гроб на алтарь, сняли крышку…
И вот здесь-то Андрея проняло до самых печенок! В гробу лежала Бьянка! Прекрасная, нагая, усыпанная лепестками засушенных роз… живая! Глаза ее были широко распахнуты, а вот руки и ноги — явно связаны.
— Девчонку-то отпустите, сволочи! — дернувшись, яростно закричал молодой человек. — Иначе ж я всех вас достану… не я, так другие — но обязательно! Ах вы ж, проклятые гады…
— Заткните его поганый рот!
Красный Барон махнул рукой, и Громову живо завязали рот шелковой, до одури пахнувшей духами лентой.
— Сегодня славная ночь! — взяв в руки меч, главарь нехорошо ухмыльнулся. — Мы казним отступницу… и соглядатая! Скажу вам больше, друзья: эти двое — любовники! Да, да, это так! Так пусть один мучается, глядя на страдания другого, а затем и сам примет смерть! — обведя зловещим взглядом часовню, Красный Барон взмахнул мечом:
— А теперь помолимся Черному Отцу, братья и сестры! Пусть он примет к себе эти заблудшие души! Нима!
— Нима! — дружно рявкнули все.
И — словно Чубайс вырубил электричество — тут же погасли факелы, лишь, догорая, в потухающих кострах тлели угли.
Со всех сторон слышался шепот, а со стороны алтаря донесся вдруг какой-то непонятный лязг, словно неведомое апокалипсическое чудовище щелкнуло зубами. А Громов пытался развязать путы… кое-что удавалось уже… еще чуть-чуть…
Молились долго, лишь минут через пять главарь громко возопил:
— Анатас! Нима!
Тускло вспыхнул факел, и Красный Барон с силой воткнул меч в обнаженную грудь лежащей в гробу юной баронессы Бьянки! Брызнула кровь… Наконец, развязавшись, Андрей бросился к алтарю — но его тут же перехватили, с силой ударив по голове… И тут прогремел выстрел! Сюда по грохоту, и по тому, как главаря секты отбросило к дальней стене, стреляли из мушкета… Какой-то незнакомый человек, впрочем, кто-то из сатанистов сразу же потушил факел — и в наступившей тьме тут же началось какое-то броуновское движение, кто-то снова ударил Громова… И все погасло.
— Эй, эй, господин! Вы живы?
Молодой человек медленно открыл глаза, щурясь от вдруг показавшегося ему ярким света. Он лежал все там же, в часовне, вокруг ярко горели факелы, свечи, какие-то люди с фузеями сгоняли сатанистов в угол… солдаты?! Господи… успел-таки Жоакин! Хотя… нет, не успел… Бьянка!
Андрей дернулся, привстал — никакого гроба на алтаре уже не было, куда он делся, конечно же, можно было спросить у сектантов… с пристрастием спросить!
— Лежи, лежи, дружище! Сейчас мы отнесем тебя в повозку.
— Педро!!! — оглядывая своих спасителей, с надрывом воскликнул Громов. — Жоакин! Мигель?
Он узнал губернаторского агента с физиономией висельника и удивленно спросил:
— А ты-то как здесь?
— Ваш слуга, сеньор, — усмехнулся тот. — Я случайно увидал его у таверны «Щит Беренгера», парень явно за кем-то следил. Вот я и подумал…
— И я подумал, что лишняя помощь вовсе не помешает, — поспешил оправдаться Перепелка. — Вот и рассказал обо всем Мигелю, я ж видел, как он приходил к вам.
— А Льюиса я сразу отправил за сеньором капитаном, — с неприязнью осматриваясь вокруг, пояснил агент. — Смотрю, мы успели вовремя.
Ах, если бы так!
Закусив губу, Громов все же поднялся на ноги и, пошатываясь, подошел к алтарю, потрогав пальцем кровь… кровь Бьянки! А вот гроба да, не было. Куда же он делся-то, черт побери?
— А вы здесь больше ничего не видали?
— Да нет. Кроме сектантов и тебя, дружище Андреас! — довольно расхохотался сеньор комендант. — Такое впечатление, что нам всем сейчас нужно хорошенько выпить. Предлагаю заглянуть по пути в «Щит»! А сектантов солдаты доставят в крепость, завтра и приступим к допросам.
— Нет! — молодой человек хмуро покачал головой. — Надо еще здесь кое-что поискать… быть может, подземный ход или что-то в этом роде.
— Поищем! — охотно согласился Педро. — Мигель, погляди кругом.
— Сделаем, — угрюмо отозвался «висельник». — Этого, петуха их красного, видали? — он кивнул за алтарь, где уже возились с телом главаря секты солдаты.
— Хороший выстрел, — похвалил агент. — И это явно не солдатское ружье, гляньте, как грудину разворотило. Так вышибить ребра может только старый добрый мушкет!
Педро Кавальиш вскинул глаза:
— Ты хочешь сказать, мы явились сюда вовсе не первыми?
— Именно так, сеньор капитан. Об этом я и толкую.
Подземный ход солдаты обнаружили уже минут через пять — довольно широкий, он начинался сразу за алтарем и выходил в расщелину…
И никакого гроба, тела…
— Ничего, — утешил Андрея капитан. — Завтра с рассветом отправим солдат поискать, может, и найдут что-нибудь.

Солдаты не нашли ничего, о чем и доложили, вернувшись к вечеру в крепость, где лейтенант с капитаном занимались допросами пленников. Увы, не всех! Как и предполагал Громов, большинство сектантов оказались знатными особами, и были освобождены сразу же, как только об их задержании узнал господин губернатор. Ах, как они потешались над своими незадачливыми тюремщиками, даже мерзкая «куколка» Амалия что-то насмешливо бросила лейтенанту… тот, правда, не особо-то и слушал, находясь под впечатлением от страшной смерти Бьянки.
Главное — и тела-то не нашли! Зачем и куда его дели сектанты? Спрятали? Сожрали в ритуальных целях? Или просто-напросто выбросили в какую-нибудь в пропасть, так что теперь уже никогда не найдешь.
Пожалуй, такого потрясения — самого настоящего горя! — Громов не ощущал уже очень давно. Что же, именно для этого нужно было провалиться в прошлое? Выходит, так? Злодейка судьба потешилась, кинув сладкий кусок… и тут же его отобрав. О Бьянка…
Осознавая, что вряд ли это скоро получится и все же пытаясь забыться, Андрей с головой окунулся в расследование, кроме указанной выше причины, руководствуясь еще и вовсе не местью, а желанием вернуться домой, ведь здесь его теперь совсем ничего не держало, точнее сказать — никто. Что и говорить, в последнее время молодой человек и думать забыл о своей прошлой жизни, и тут стало хорошо — ведь, кроме всего прочего, Бог даровал любовь, такую, какой у Громова еще никогда не было, даже с бывшей женой Ленкой…
А теперь… даже на могилку не сходить, не помолиться у креста, не повесить венок. Как жутко все, Господи! Бедная Бьянка — за что все это ей, за что?
Удачно начатое расследование смерти барона, к которому, как нынче полагал не только один сеньор лейтенант, вне всяких сомнений, были причастны кто-то из высших членов секты, постепенно не то чтобы зашло в тупик, но продвигалось как-то ни шатко ни валко — допрошенные по этому делу простолюдины мало что могли рассказать, а людишек познатнее трогать не полагалось — сам губернатор не разрешал! Пока ясно было, что Красный Барон — это что-то вроде титула руководителя секты, коим когда-то являлся и покойный откупщик Амброзио Кадафалк-и-Пуччидо, а все жены бывших «Красных Баронов» после смерти мужей считались принадлежащими секте — в этом и была разгадка странной фразы Бьянки — «распределена». Похоже, что несчастная баронесса, предвидя свою незавидную участь, все же решилась обратиться за помощью… к кому? Уж точно не к местным властям, пусть и не покровительствующим секте, но и не мешающим ее существованию. А к кому тогда? И кто был тот странный незнакомец, благодаря которому Андрей оказался на горе Тибидабо? Не он ли и явился с мушкетом… правда, чуть-чуть опоздал? На эти вопросы ответа пока не мог дать никто. Да и для того, чтобы добыть хоть какие-то сведения о деятельности секты, приходилось пахать целый день — кого-то допрашивать, куда-то ездить, проверяя полученную информацию, посылать помощников-агентов, да самому лично еще раз облазить, осмотреть всю гору. Увы, тщетно.
Однако работы хватило на несколько дней с утра до вечера, по вечерам же Громов по недоброй русской (кстати, и каталонской — тоже) традиции топил свое горе в вине. Как-то раз его и застал за этим занятием «висельник» Мигель, оказавшийся весьма проворным и по-своему очень неглупым малым, причем наделенным своеобразным чувством юмора, о чем сеньор лейтенант до первой пьянки с ним и не подозревал. А выпить пришлось — хоть и был Мигель не из благородных, Андрей сам же и налил, да еще послал Жоакина в лавку за очередным кувшинчиком.
— Выпить? — агент шмыгнул носом. — А что — и выпью, чего ж не выпить-то, коль не побрезгуете простым человеком, сеньор? Тюльпаны да розы тоже навозом не брезгуют, попробовали бы — и как бы росли?
Громов осоловело взглянул на собеседника:
— При чем тут тюльпаны?
— Это я к тому — что и от подлого люда бывает польза, — хмыкнув, пояснил тот.
Пили быстро, глотая стаканы один за другим, даже Жоакин — и тот принял самое деятельное участие в пьянке, правда, у Андрея все же хватило совести прогнать парня спать, а вот с Мигелем до утра засиделись, даже поболтали «за жизнь», точнее — это агент пьяно изливал свою душу.
— Вот, смотри, сеньор Андреас, как все выходит-то! Раньше, при добром короле Карлосе… не при том, который сейчас, а при том еще, старом Карлосе, который потом умер и началась вся эта гнусная заварушка — драка за престол, будь он неладен! Так вот, при старом короле у нас, при судейской управе, было три следователя и две дюжины агентов, это, правда, считая инквизиционный трибунал — но там бездельники известные, пару ведьм в месяц сожгут и жуют себе сопли, пьянствуют, вот работнички-то, прости господи. Но я не про них, не-ет, я про управу — сейчас там следователей так и осталось — трое — да к ним прибавили еще троих чинуш — составлять отчеты, да еще одного — приглядывать за внешним видом подчиненных, а другого — смотреть за мыслями! Вот ты образованный человек, сеньор Андреас, так объясни мне, как можно за чужими мыслями присмотреть?
— Вот-вот, — разливая вино, поддакнул Громов. — У нас в Думе тоже целый отдел патриотической работы создан! И еще какой-то комитет борьбы с фальсификацией истории…
— Чего-чего?
— Ну типа ваших инквизиторов — такие же бездельники, тоже сожгут пару ведьм да жуют сопли… Ну за нас!
— А еще у нас стажевые отменили, — занюхав рукавом кафтана, пожаловался агент. — Как будто это не я пахал верой и правдой почти двадцать лет, а какой-то чужой дядя. Мол, надо молодых к государственной службе привлекать… так кто ж пойдет-то!
— И у нас та же история, — Андрей охотно поддержал тему, недостатки-то у Российской Федерации и у нищей, почти все потерявшей Испании начала восемнадцатого века, как выяснилось, были почти одинаковые: повальное воровство, мздоимство невообразимых размеров, и дурацкое для обоих хиленьких экономик желание поддержать былые имперские амбиции. Погромыхать, так сказать, военными мускулами.
— Так ведь было б чем громыхать-то! — громко возмущался Мигель. — Последний корабль, стыдно сказать, еще лет двадцать назад построен, еще при старом больном Карлосе, которого сейчас всякая тварь лягнуть норовит.
— Вот и у нас о Леониде Ильиче тоже говорят плохое, а сами-то чем отличаются? Если б не настроили тогда домов — пусть и неказистых, — где бы сейчас все — обычные, не ворюги и олигархи — россияне жили? Прямо скажу — в жопе! Пашешь, как папа Карло, всем налоги дай — этому заплати, тому, другому дай — да сдохнуть легче! На двух с сошкой — семеро с ложкой!
— Ох, как ты, сеньор Андреас, сказал-то славно!
Вроде бы Громов еще не слишком-то хорошо говорил по-каталонски, временами на английский, французский переходил, иногда — и по-русски шпарил, забывшись. А Мигель, окромя каталонского да — немного — кастильского, — никаких других языков не знал, и все же собутыльники очень даже хорошо понимали друг друга, даже когда речь — минуя больную нынче для Андрея «бабскую» тему — вдруг о работе зашла, как оно обычно-то и бывает.
— Так о чем хотел сказать-то, сеньор Андреас, — о простолюдинах, их ведь нам только и разрешено допрашивать.
— Так и у нас только их и сажают, а взять хоть кого повыше… хоть бывшего министра обороны со своими бабами… Руки коротки!
— Да уж, — скорбно поник головою агент. — Графьев да баронов сеньор губернатор не велит трогать — а на дыбу бы их, враз бы все узнали! Ну я не жалуюсь… просто у знатных-то обычно прислуга имеется, а ведь слуг они не замечают, слуги-то для благородных, как и не люди вовсе, ну все равно что мул или мебель. Это ты, сеньор Андреас, один такой, что нами, простолюдинами, не брезгуешь, да и то, верно, потому, что русский. Но я сейчас не об этом, не-ет! О прислуге — да! — выпрямившись, Мигель излагал далее вполне толково и на удивление трезвым голосом. — А слуги, между прочим — люди, да!
— Кто бы спорил! — развел руками Громов.
— А, раз люди — то многое замечают, многое помнят, многое могут рассказать…
— Так-так-так! — Андрей тоже стал как бы вроде трезвый, встрепенулся — а может, и впрямь оба протрезвели уже — к утру-то. — Так ты хочешь слуг похватать?
— Ну не то чтобы похватать… Но так, пощупать их осторожненько. Втайне от хозяев.
Первой Мигель и его белобрысые сотоварищи «пощупали» совсем юную девчушку — служанку баронессы Амалии де Камрес-и-Розандо. Просто, не говоря грубого слова, схватили ее вместе с корзинкой по дороге на рынок, да, сунув в карету, погнали лошадей в гавань, в одну мерзкую корчму, с хозяином которой агенты договорились заранее… да, похоже, он им давненько постукивал, так, из любви к риску и приключениям, особенно на гонораре не настаивая.
Все сделали, как полагается, без дураков — и амбар оказался в меру темным и устрашающим, и со вкусом разложенные на столе инструменты для пыток поблескивали зловеще, и палач — вернее, игравший его роль добрейший дядюшка Паулу, — поигрывая мускулами, грозно махал кнутом. В общем, бедной девчонке было от чего испугаться, к тому же ее перво-наперво раздели да закатили пару оплеух — чтоб напугать да унизить, затем ловко привязали к стулу с высокой спинкой, близ которого как раз очень вовремя прошмыгнула большая серая крыса.
— Ай!
Девчонка побледнела и готова была упасть в обморок, да опытный агент Мигель не дал — плеснул в лицо холодной морской водицею да поднес к губам кулак:
— Ты смотри у меня, девка! Не будешь говорить, что спрошу — так тут, с крысами, и останешься.
— Да что говорить-то? — с надрывом расплакалась бедолага. — И зачем вы меня схватили-то? Это ведь не я, не я колдовала — старуха Берендия, а я только смотрела…
— Ага! — вскинул брови агент. — Смотрела на черное колдовство… И никому ничего не доложила?
— Я не знала, господи-и-ин… у-у-у-у…
— Не вой! — Мигель рассерженно топнул ногою, знаком велев «палачу» покинуть амбар. — Моли Господа, что не о тебе сейчас речь, дева, а о хозяйке твоей, про которую мы о-очень много знаем всего такого, до чего и старухе Берендеи-колдунье далеко!
— У-у-у-у, — еще пуще зарыдала девчонка. — Это совсем плохо… Хозяйка ж меня потом со свету сживет… если узнает.
— Так ты ей не говори, — усаживаясь на большой сучковатый чурбак, меланхолично посоветовал «висельник». — А с нами — договоришься. Просто расскажешь кое-что… без всяких там записей-подписей… да ты и писать-то, поди, не умеешь?
— Не умею, господин, — служанка, всхлипнув, кивнула.
Бледная от ужаса, кудрявенькая, она дрожала сейчас всем телом, надо сказать — вполне аппетитным, пухленьким… не то что у ее анемичной хозяйки.
— Так, значит, будем разговаривать?
— Ага, ага, сеньор, — бу-у-удем.
— Ну раз так… — обернувшись, Мигель махнул рукой белобрысым. — Тогда развяжите ее да принесите воды… Не плачь, не плачь, дева, вот видишь — ничего плохого с тобою и не случилось, хотя могло бы. Одевай вот платье свое, да…
Напуганная таким нехорошим образом девушка рассказала про свою хозяйку все, а знала служанка немало, даже несколько раз сопровождала госпожу в капище на горе Тибидабо, о чем, со страхом в глазах, и поведала «сеньору следователю» во всех подробностях.
— Что ж, хорошо, — выслушав, агент покачал головой. — Хорошо… но — мало! О Тибидабо мы и так знаем много чего. А не ездила ли твоя госпожа еще куда-нибудь? И не заходила ли при тебе речь о каких-нибудь списках? Только не ври — мы знаем, о списках баронесса Амалия всегда разговаривала, когда к ней заезжал Красный Барон.
Большие блестящие глаза девушки снова наполнились слезами:
— Я… я… я ничего такого не слышала… А госпожа время от времени ездила на гору Монтсеррат, якобы поклониться Черной Пресвятой Деве…
— Вот-вот! — Мигель не показал вида, что насторожился. — А почему ты говоришь — «якобы»?
— Да потому что мы в монастырь и не заворачивали, совсем по другой дороге ехали, а потом и шли.
— Шли? — быстро уточнил «висельник». — С тобой, что ли?
— Ну да, со мной, — служанка пожала плечами и недобро прищурилась, похоже, собираясь сдать свою хозяйку со всеми потрохами, раз уж такое дело пошло. — Станет она сама по горам шкатулку таскать.
— Что за шкатулка?
— Тяжеленький такой ларец, пока тащила — упарилась. А эта дура еще и подгоняла — быстрей, быстрей.
— И дорогу ты, конечно же, не запомнила?
— Отчего же? Очень даже запомнила. Обычная козья тропа, и гора там приметная — в виде женских грудей. Там, в пещере, госпожа Амалия эту шкатулку и спрятала. Да мне пригрозила — будешь, мол, болтать — язык отрежу. Ой, господин — она может, она такая.
— Ничего! — успокоил агент. — Так ты можешь пещеру эту нам показать?
— А что, мы с вами на Монтсеррат поедем?
— Да не хотелось бы, — потеребив вислый, как баклажан, нос, Мигель задумчиво взглянул на служанку. — Я вижу, ты не только красивая, но еще и весьма неглупа.
— Да уж, мне и матушка моя покойная всегда говорила, что я не дура… ой… — искоса посмотрев на агента, девчонка зарделась и даже кокетливо стрельнула глазками: — Знаете, почтенный сеньор, хозяйка мне не то чтобы доверяет, но держит при себе почти во всех делах, даже самых тайных — она ж благородная дама, даже одеться сама не может, не говоря же о чем-то большем. Кто эти все благородные без своих слуг-то? Да никто.
Агент расхохотался:
— Да уж, права ты, дева, — благородные господа даже и высморкаться-то сами не могут — им слугу подавай.
— Вот-вот!
— Тебя как зовут-то?
— Росинта.
— Вот что, Росинта… — подойдя к девушке, поощрительно улыбнулся Мигель. — Ты мне сейчас все хорошенько расскажешь — к какой горе идти, да по какой тропинке, да куда сворачивать, и, самое главное — как пещеру найти.
— Ой, сеньор, да там все просто… для того, кто знает, конечно. Там куст такой приметный и скала…
— Вот и молодец, вот и расскажешь… А потом договорчик с тобой составим… так, на будущее. Не думай, уж мы-то в обиду тебя не дадим, мы не какие-нибудь там бездельники благородные!
— То-то и оно, что бездельники, господин.
— Ну вот и славненько, вот и договорились… Сейчас писарь придет — все ему и обскажешь, Росинта.

Меньше чем через неделю на столе перед Громовым лежал искомый список — конечно же, не оригинал, а копия, Мигель все ж был опытным агентом и, вполне здраво рассудив, что не нужно устраивать переполох раньше времени, вернул шкатулку со списком на место.
С волнением изучив список, Андрей, как и ожидал, увидел там имена почти всех своих знакомых дам из высшего общества, а также некоего «капитана Алонсо Гаррига», занимавшего пост «барона» полгода назад. В данном случае звание капитан означало — хозяина корабля! Принадлежащее Гарриге торговое судно «Красный Барон» тоже упоминалось в списке, наряду с земельными владениями баронессы Амалии или замком графини Эжены дель Каррахас.
Итак, Алонсо Гаррига! Следовало осторожненько расспросить о нем моряков, что лейтенант и поручил все тому же Мигелю с его белобрысыми помощничками, сам же, вместе со славным капитаном Педро Кавальишем, отправился на аудиенцию к губернатору Мендозе. Конечно же, друзья отправились туда не сами по себе, просто господин губернатор живо интересовался ходом расследования убийства откупщика… и был очень этим расследованием недоволен, устроив подчиненным хороший разнос.
— Плохо, плохо работаете, господа! Медленно! У вас что — даже подозреваемых нет? К чему тогда эту дурацкую секту накрыли?
— Есть подозреваемый, а как же, господин барон! — Громову наконец-то удалось вставить хоть слово.
Бывший судья желчно покривил губы:
— И кто же это, интересно знать?
— Некий сеньор Алонсо Гаррига. Владелец торгового судна, которое так и называется — «Барон Рохо»!
— О господи-и-и, — застонав, губернатор обхватил руками голову, казавшуюся огромной из-за пышно взбитого парика. — Опять эта секта! Мне кажется, вы не там ищете, господа. У меня вот есть сведения, что к убийству несчастного дона Кадафалка причастны иезуиты!
— Иезуиты? — капитан с лейтенантом удивленно переглянулись.
Барон де Мендоза наставительно поднял вверх указательный палец:
— Да-да, иезуиты! Вот кого бы нужно вам потрясти со всем пристрастием.
— Да, но… — капитан Кавальиш уныло подкрутил усы. — Ведь никаких иезуитов в городе нет, насколько я знаю.
— Явных — нет, — усмехнулся Мендоза. — Но несомненно, имеются тайные. Их просто нужно найти, а не тратить драгоценное время на разные там секты, понапрасну тревожа уважаемых в обществе людей.
Получив столь ценные указания, приятели вернулись к себе на гору Монтжуик, по пути кляня начальство в хвост и в гриву. Иезуиты, как пояснил уже в крепости за стаканом вина, капитан Педро, поддерживали в этой войне кандидатуру Филиппа Бурбона и, после взятия Барселоны англичанами, просто сбежали в Мадрид или еще куда-нибудь.
— Да что они, совсем идиоты, здесь оставаться? — патетически вопрошал Педро. — Давно б уже всех арестовали, а многие бы болтались в петле.
Громов ничего не говорил — думал, насколько это было возможно сейчас, за стаканом вина. Образ иезуита в начале просвещенного восемнадцатого века — это вовсе не жаждущий крови еретиков упертый фанатик с пылающим, как у «старых большевиков», взором, а человек вполне образованный, интеллигентный, умный… и вместе с тем не знающий жалости в своих тайных орденских делах.
Тот визитер… и стрелок с мушкетом… если это один и тот же человек — то почему б ему не оказаться иезуитом? Секта «Барон Рохо» — несомненное антихристианское зло, вот проклятый иезуит и воспользовался Андреем, по сути, подставив его… а заодно — и несчастную баронессу Бьянку! Могло так быть? Да конечно могло. Только вот Громов даже лица незнакомца не видел, а по голосу вряд ли сможет узнать. И что остается делать? А ничего! Искать, как искал, капитана Гарригу. Правда, нынче придется действовать самому, без агентов — не надо посвящать в поиски лишних людей, тем более что по-каталонски молодой человек уже говорил достаточно бегло, и даже освоил кастильский.
И все же, по здравому размышлению, для начала Андрей отправил в гавань слугу — просто пошататься да пособирать сплетни. Жоакин явился еще до обеда с разбитым носом — зарядили в какой-то таверне в лицо, едва только услышали о капитане Гарриге.
— Видать, редкостный поддонок этот капитан, — покачал головой сеньор лейтенант. — Раз уж тут его так «любят». Впредь нужно быть осторожнее. И кто тебя ударил, запомнил?
— Да уж запомнил, — смыв под рукомойником кровь, Жоакин обернулся и шмыгнул разбитым носом. — Хозяин таверны «Два креста» — жилистый такой, чернобородый, бывший матрос или даже боцман.
— Откуда знаешь, что матрос? — насторожился Громов.
— Да видно, — Жоакин пригладил волосы. — Широкие плечи, рыжая, с проседью, борода. Ходит вразвалочку, на левом запястье татуировка — якорь, да и зовут его все — Камило Моряк, ага.
— Так-так, — надевая кафтан, покивал молодой человек. — Камило Моряк, значит? Таверна «Два креста». Это где?
— Ближе к рыбацкой деревне, сеньор.
— Ага, знаю. Тот еще райончик!
— Вот и я о чем! — сверкнув глазами, вскинулся парень. — Вы что же, господин, собираетесь пойти в эту чертову забегаловку один? Нет-нет! Я пойду тоже.
— Сидеть! — приказал сеньор лейтенант строгим и непререкаемым тоном, каким обычно говорит с новобранцами какой-нибудь старшина или сержант-сверхсрочник. — Тебя там запомнили, нос, вон, разбили. Хочешь, чтоб оторвали голову или, скорее, сунули под сердце нож?
— Но сеньор…
— Молчать, я сказал! И никогда не смей прекословить. Лучше скажи, что этот Камило за человек? Я знаю, парень ты наблюдательный и неглупый.
Весьма довольный хозяйской похвалой Жоакин смущенно потупил взор и улыбнулся:
— Ну само собой, кое-что я заметил, ага. Там такой двор за таверной, просторный, как паперть. Во дворе старый баркас, и большая кадка с водою — местные мальчишки пускают там кораблики, старик Камило это дело любит, частенько выходит, курит свою трубку, смотрит, мальчишкам советы дает.
— А про матросское прошлое свое не рассказывает?
— Я не слышал, — слуга покачал головой. — Думаю, даже и вспоминать-то не любит: что-то у него там произошло нехорошее с капитаном «Барона Рохо».
— Это ты с чего так решил? Впрочем, вижу…
Потрепав парня по плечу, Громов наказал ему пополнить запасы вина и, спустившись вниз, вывел из сарая служебную лошадь. Все ж таки хорошо, что он находился сейчас на королевской службе — пусть жалованье никогда вовремя не платили, зато аккуратно выдавали паек, ром и фураж для лошади, содержание которой в противном случае обошлось бы весьма недешево.
На этот раз сеньор лейтенант оделся попроще — темно-зеленый, грубого сукна, кафтан без всяких украшений, черная широкополая шляпа с узенькой ленточкой и без всяких перьев, на боку конечно же шпага, куда ж без нее? Плащ — тоже бедненький — Андрей позаимствовал у Жоакина, создав себе образ некоего небогатого — а, точнее, откровенно бедного — дворянина, ищущего службы или лучшей доли. Таких в ту пору в Испании было множество, впрочем, как и всегда — именно такие вот бедные, на все готовые, испанские парни, умеющие лишь воевать, и разнесли когда-то в клочья все индейские царства Америки. Конкистадоры, мать их за ногу!
Нынче было воскресенье, и Громов по пути заглянул в церковь Святой Марии Морской, большую часть обедни пропустил, но оставшееся время отстоял честно, молясь за удачу и здравие всех своих знакомых — здесь — и родных — «там». Хотел еще поставить свечку за упокой души несчастной безвременно погибшей Бьянки, но почему-то не поставил… что-то помешало… или кто-то нечаянно толкнул под руку, да и как раз и служба уже закончилась.
Выйдя из храма вместе с толпою по-праздничному одетых людей, Громов уселся в седло и, не торопясь, поехал вдоль старой городской стены, там, где в будущем проляжет широкая виа Лайэтана. Узкая ныне улочка вывела всадника в порт, в том месте, где стоял — будет стоять — городской почтамт, и начиналась — или заканчивалась — пассео Колон — улица-набережная Колумба.
Улицы, как и вся набережная, были полны людьми. Что и говорить — воскресенье, да и погода вполне благоприятствовала променаду: еще с утра небо хмурилось, плача нудным серым дождем, а вот к обеду распогодилось, ветер унес тучи куда-то далеко за гору Тибидабо, небо засияло голубизной, и яркое золотисто-желтое солнышко, отражаясь в окнах домов, пролегло лучистой дорожкою в море.
Помня слова Жоакина, молодой человек, повернув лошадь налево, где на месте будущего Французского вокзала нынче раскинулся довольно-таки трущобный по местным меркам район неказистых домиков и крытых соломою хижин. Таверна «Два креста» располагалась не там, а ближе к морю, в гавани, соседствуя с небольшими, но вполне приличными домами, сложенными из серых камней. Ведущие во двор таверны ворота, как и говорил Жоакин, оказались открытыми нараспашку, многие посетители заведения уже пили там же, во дворе, вино, наблюдая за корабликами, плавающими в огромной деревянной кадке, больше напоминавшей небольшой бассейн.
Заказав у проворно подбежавшего служки вино с нехитрой закуской, молодой человек, слегка поклонившись, присел на бревно, положенное рядом с кадкой. На бревне этом уже расположились посетители, пили вино, болтали, а кое-кто стоял вокруг кадки, деятельно комментируя плавающие там корабли. В числе этих вот «знатоков» Громов сразу же узнал хозяина заведения, Камило по прозвищу Моряк. Все так, как описывал Перепелка, — коренастый, широкоплечий, окладистая рыжеватая борода с проседью. Бывшему моряку на вид казалось лет пятьдесят, а может, и больше — смуглое морщинистое лицо его, излучающее самое истинное добродушие и довольство, иногда искажалось презрительной ухмылкой — когда комментаторы путались в морских терминах или несли совсем уж откровенную чушь. Окрестные детишки — те, что пускали кораблики — похоже, искренне обожали старика, называя его «дедушкой Камило», да и тот относился к ним соответственно: ласково разговаривал, гладил по головам, даже угощал какими-то вкусностями.
Вот, едва не споткнувшись, побежал какой-то озорной малыш с кораблем в руках — на взгляд Громова, так себе модель — щепка да лучина с носовым платком — парусом. Однако ж и судомоделист был еще мал — от силы лет восемь, наверное.
— Ой, дедушка Камило, глянь-ка, какой у меня кораблик! Я его сам сделал.
— Молодец, малыш, — старик протянул ребенку коврижку. — Ступай, отправляй свое судно в плаванье. Чувствую, выйдет из тебя добрый моряк.
Кроме совсем уж примитивных скорлупок, в кадке плавали и вполне добротные модели военных и торговых судов, явно сделанных со всем тщанием и любовью, за такие не было бы стыдно и участникам судомодельного кружка. Особенно один корабль выделялся — с изящными обводами, трехмачтовый, с узорчатой кормою и корпусом, выкрашенным в бледно-оранжевый цвет. Жаль, что не в красный… Однако…
— Добрый флейт! — прокомментировал кто-то. — Все как на настоящем — и ванты, и прочий такелаж.
Покосившись на старика, молодой человек немедленно встрял в беседу:
— Да, такелаж неплохой, как и рангоут. Все тщательно выделано, мальчишка-то молодец. Только это, на мой взгляд, не флейт…
— Как это — не флейт? Неужели сеньор скажет — бриг или шнява?
— Не флейт, — усмехнулся в ответ на столь неуклюжую подначку Громов. — И даже не галеон, скорее — пинас. Да видно же — обводы не такие вогнутые, как у флейта, да и корма — плоская. А где вы видели флейт с плоской кормой? Я уж не говорю о галеоне — у того корма массивная, как зад белошвейки!
Тут все разом захохотали, в том числе и старик Камило. Тот даже одобрительно махнул рукою:
— Вот уж точно сказано — словно зад! Я вижу, вы, сеньор, кое в чем разбираетесь… хотя и не моряк — так?
— Не моряк, — лейтенант согласно кивнул и, оглянувшись по сторонам, едва слышно добавил: — Дорого бы я дал, чтоб подобный кораблик — именно вот такого мерзкого цвета — отправился бы сейчас на дно ко всем чертям!
— Что-что, сеньор? — немедленно повернулся старый моряк. — Что вы сейчас сказали про цвет?
— Не берите в голову, — Андрей отмахнулся, соображая, не слишком ли он сейчас спешит, не слишком ли форсирует события?
Подумал и решил, что не слишком.
— Это я о своем… Да и тот проклятый корабль все же несколько отличался по цвету…
Старик вскинул глаза:
— Хотите сказать, сеньор, — он был красным?
— Да, — потупил взор Громов. — Он так и назывался — «Красный Барон» и стал виновником гибели очень близкого мне человека. Ничего! — Рука лейтенанта картинно легла на эфес шпаги. — Когда-нибудь я за все отомщу, клянусь Святой Девой! Ах… — Покусав нижнюю губу, лейтенант с остервенением сплюнул и, махнув рукою, простился. — Вынужден откланяться. Сей кораблик разбередил мою старую рану… увы!
— Постойте! — старик Камило нагнал Андрея у самых ворот. — Вы… вы очень спешите, сеньор?
— Сегодня да… Быть может, завтра к вам опять загляну, если будет время.
— Обязательно загляните, сеньор, — глядя Громову прямо в глаза, тихо промолвил трактирщик. — Если вы и вправду хотите отомстить — загляните. Может, и я вам хоть чем-нибудь помогу.

Старый моряк действительно помог, и очень сильно — на следующий день Андрей имел с ним беседу, в ходе которой узнал кое-что важное об интересующем его судне и капитане Алонсо Гарриге по прозвищу Гаррота — так называлось специальное палаческое приспособление, ошейник для удушения.
— О, он любит, любит потешиться своей властью, — опрокинув чарочку рома, с ненавистью шептал старик. — При мне велел забить плетями троих молодых матросов — просто так, за какую-то мелкую провинность. Да все в Картахене — я ведь оттуда — знают, что Гаррота невероятно жесток… однако же и удачлив — ему ворожит сам дьявол! «Красный Барон» всегда ходит почти по одному и тому же маршруту — из Картахены к западному берегу Африки, а оттуда — в Америку: в Виргинию, Каролину, Флориду.
— Так этот Гаррига торгует рабами! — догадался молодой человек. — Ну да, иначе к чему такой вот маршрут?
Старый моряк усмехнулся:
— Да, так. Выгодное дело, если его умело вести. Ну и везение нужно — да я ж сказал, Гарроте помогает сам дьявол!
Трактирщик набожно перекрестился на висевшее в углу распятие и, прошептав слова молитвы, продолжил:
— Если и сказать про кого — «дьявольски удачлив» — так это про него, про капитана Алонсо Гарригу! О, много чего я мог бы поведать об этом вонючем ублюдке… Но не буду, не люблю попусту болтать языком. Скажу лишь одно — если где и можно его достать, так только в колониях: в Сан-Агустине, во Флориде, у него даже имелся дом. Наверное, и сейчас имеется — этот проклятый гад любит вести богатую жизнь.
— А Картахена?
— Он заглядывает туда раз в пять-семь лет, сейчас как раз недавно был. Обновил колодки для живого товара, цепи и все такое прочее, что привозят в Картахену из Бристоля. Если ты, господин, согласен ждать еще по крайней мере пять лет… Может, тебе и повезет — дождешься, а может, Гаррига со своим проклятым кораблем вообще больше в Испании не объявится, поселится где-нибудь в Новой Англии — заживет себе припеваючи, как почтенный и обеспеченный человек, денег у него хватит.
— Что, и впрямь может остаться? — настороженно переспросил молодой человек.
— Говорю ж, может! — старик пригладил бороду. — Слухи такие ходили, да и знакомый шкипер недавно слышал, как сам Гаррига говорил об этом в Картахене, в портовой корчме.
— А почему корабль называют проклятым? — напоследок поинтересовался Андрей.
Камило Моряк неожиданно хватанул кулаком по столу и, без закуски опрокинув в себя стакан рома, выдохнул:
— Так потому и называют! Потому что — проклятый. Говорят, одна ведьма из Валенсии прокляла… Почти сразу же, как построили этот чертов корабль! Я когда-то и сам служил там боцманом, правда, слава богу, недолго, д-а-а-а…
Старик понизил голос и настороженно оглянулся по сторонам, словно кто-то мог их подслушать здесь, в каморке под самой крышей таверны:
— Не один раз и не только я это видел… Видения! Будто заходишь в знакомый порт — а там все не так! Огромные — с ма-аленькими мачтами — суда, белые-белые… плывущие со страшной быстротой стрекочущие лодки без парусов и весел… Господи, тот сойдет с ума, кто хоть раз видел все это!
Молодой человек закусил губу — вот оно! Наконец-то! Теперь точно ясно — «Красный Барон», в этом судне все дело.
Искать, искать… Однако — Америка! Как туда добраться-то? По морю, как… А можно и подождать лет пять — не каплет. А что? Служба есть, жалованье… вот только воспоминания о Бьянке…
— И часто такие вот… видения возникали?
— Да не очень. Обычно в грозу или перед грозою.

Молодой человек заметил какую-то странную суету, еще подходя к дому, но не придал значения — домовладелица, донна Эвальдия, вот-вот должна была вернуться из поездки на реку Льобергат, к мельницам — наверняка она вернулась и теперь устроила выволочку разленившимся без хозяйского ока слугам.
Краем глаза глядя на ошивающихся во дворе хмурых молодцов — эти еще здесь зачем, носильщики, что ли? — молодой человек поднялся к себе и, войдя в темную — с закрытыми ставнями — комнату, громко позвал Жоакина:
— Эй, Перепелка, ты дома? Чего в темноте-то сидишь?
Ответом была тишина… хотя нет, в комнате явно кто-то находился… был… Воры?
Молодой человек потянулся за шпагой…
— Здравствуйте, сеньор лейтенант, — раздался вдруг чей-то глуховатый голос, и тотчас же с грохотом распахнулись ставни, впуская в помещение яркий дневной свет… едва привыкнув к которому, Громов закусил губу и попятился: за столом, нагло развалился какой-то толстяк с тоненькими пошлыми усиками, чем-то напоминающими тараканьи. В руках нахал вертел какую-то желтоватую бумагу с красной печатью, а изо всех углов в Андрея целились из мушкетов солдаты.
— Что такое? — изумился молодой человек. — Вообще-то я здесь живу.
Наглый толстяк ухмыльнулся:
— Мы знаем. Отдайте вашу шпагу, сеньор, иначе я вынужден отдать приказ стрелять!
— Что?
— Вы арестованы, сеньор Громахо! Арестованы по указанию губернатора дона Мендозы. Вот письменный приказ, извольте.

Глава 7
Зима — весна 1706 г. Барселона — Атлантика
Висельник

Откуда-то сверху в подвал проникала вода, капала, стекала вниз тонкой струйкой — видать, там, наверху, на свободе, шел дождь. Привстав, Андрей нащупал стену, подставил под струйку широко открытый рот. Здесь, в одиночке, не было даже окна, лишь иногда тюремщики приносили свечу, перо и бумагу — узнику разрешалось подавать прошения на имя короля Карла. В письменной форме — а в те времена мало кто из простых людей умел читать и писать.
Заточение и в обычной-то камере — пытка, а уж здесь, в темнице — и подавно. Время здесь текло причудливо и непонятно, узник никак не мог бы сказать наверняка день сейчас или ночь. А, собственно, почему б и не заставить само время быть подвластным заключенному? Громов усмехнулся: вот он проснулся, встал — значит, уже утро, нужно сделать зарядку, помахать руками, ногами… раз-два, раз-два, раз… Кто-то боязливо пискнул в углу — мышь или крыса. С этой живностью молодой человек давно уже подружился, подкармливая остатками трапезы, в коей его, надо сказать, не особо-то ограничивали — не то чтоб кормили от пуза, но и не морили голодом, пару раз в день приносили простую, но вполне сытную пищу — гороховую либо луковую похлебку, хлеб, подкисленную вином водицу. Спасибо и на том!
Приносившие пищу стражники отнюдь не отказывались перемолвиться с узником парой слов, наверное, на этот счет имелись у них специальные указания — а вдруг да заключенный проговорится, что-то брякнет, выдаст кого-нибудь? Впрочем, опальный лейтенант и так уже рассказал все, что мог, включая встречу со старым моряком Камило. Как выяснилось, с каких-то пор за каждым шагом Андрея следили, и эти соглядатаи вовсе не были агентами «висельника» Мигеля, наверняка подчиняясь напрямую бывшему помощнику судьи, а ныне — губернатору Барселоны, вдруг заподозрившего бывшего героя в предательстве.
Со слов своих тюремщиков Громов знал, что в крепости полностью сменился гарнизон, естественно, включая коменданта, славного капитана Педро Кавальиша, все были отправлены прямиком на французскую границу, в Жирону, быть может, и к лучшему. Ссылка, но не поругание и арест. Что же касаемо юного Жоакина Перепелки, так о нем не было пока ни слуху ни духу, даже очную ставку лично ведущий следствие губернатор между слугой и хозяином не устроил, а значит, парня так и не смогли отыскать. Сбежал, наверное, ведь не дурак, затаился. Дай бог, не сыщут, да и не при делах он.
Андрей про себя хмыкнул — ага, можно подумать, он сам при делах, тоже еще, нашли иезуитского шпиона! В этом — в связях с врагами короны — иезуитами и заключалось преступление лейтенанта, преступление не только должностное но и, как с охотой пояснил бывший судья, точнее, помощник судьи — политическое. Как понял Громов, в городе еще зимой объявился некий весьма влиятельный в свое время вельможа, сеньор Теодоро Саграна-и-Игуэльо, или просто — дон Теодоро, андалузийский дворянин, яростный католик, известный своей преданностью непризнанному Каталонией королю Филиппу и, как недавно выяснилось, один из видных деятелей Орденского братства святого Игнатия Лойолы. Конкретно — именно в связях с ним и обвинялся сеньор Андреас Громахо, плюс ко всему — в способствовании в убийстве откупщика барона, а также в преступном затягивании следствия по этому важному делу. Букет тот еще, и нужно было бы как-то выпутываться, правда, Андрей пока не знал как… и на допросы его уже не вызывали дней пять, а то и больше — поди, тут, в темноте, догадайся. Правда, раз разрешали писать…
Поднявшись, молодой человек несколько раз топнул ногами, чтобы случайно не раздавить кого-нибудь из своих новых друзей — крыс да мышей, — они-то, бедолаги, в чем виноваты? — и постучал в обитую железом дверь.
— Есть тут кто-нибудь? Эй!
— Ну есть, — минуты через три отозвался приглушенный голос стражника. — Что хотели, сеньор?
— Что и вчера — бумагу, чернила, свечу.
— Понял, — хохотнули за дверью. — Опять прошения писать будете? Только вы их не вчера писали, а третьего дня уже.
— Ого! — подивился молодой человек. — Летит времечко.
Немного погодя тюремщики принесли в камеру дощатую конторку для письма стоя, а вместе с нею — горящую восковую свечку в легком медном шандале, письменный прибор, несколько листов желтоватой писчей бумаги по два песо за пачку и белый морской песок для присыпания недостаточно быстро высыхавших чернил.
Бежать сеньор лейтенант пока не пытался, поскольку все еще надеялся оправдаться, к тому же прекрасно представлял себе всю систему расположенных в тюремных коридорах перекрестных решеток, открывать которые был только один мастер — почтеннейший кузнец Жауме Бальос, с которым Громов, к стыду своем, не виделся уже очень давно — просто некогда было.
Обмакнув в чернильницу заостренное гусиное перо, молодой человек задумался, глядя на желтое пламя свечи. Вчера… нет, если верить тюремщику, то уже три дня назад были написаны самые подробные оправдания по поводу отвлечения следствия на секту «Красный Барон», теперь следовало приступать к иезуиту. Андрей, правда, говорил уже все губернатору лично, но тот настаивал на подробностях, пусть даже в письменной форме, чем и занялся сейчас молодой человек, тщательно выведя первую фразу:
«С доном Теодоро, не зная, кто это такой, я встретился чисто случайно, у себя дома…»
Написав, Громов почесал затылок и еще раз перечитал предложение. Как-то не очень понятно выходило — «встретился случайно у себя дома». Нет! Надо по-другому… «Незнакомый мне дон Теодоро встретился со мной, тайно пробравшись в мой дом и не представившись, что может подтвердить…»
А кто может это подтвердить? Жоакин? Не-ет, мальчишку не нужно было втягивать в это дело никаким боком. И вообще, прежде чем писать — равно как и говорить — здесь, в этой стране и в этой эпохе, следовало очень хорошо подумать. Это ведь не российский неофеодализм с до предела деградирующим обществом, где — чем проще, тем лучше. Увы, здесь такие штуки не пройдут, здесь сложно все, более чем сложно…
Может, не писать ничего вовсе? А зачем тогда бумагу и перо просил? А низачем. Пусть будет!
Молодой человек неожиданно для себя улыбнулся, подивившись своей собственной судьбе — вот уж поигралa-то! Из двадцать первого века в восемнадцатый — это ладно, это редко с кем случается, да почти ни с кем, исключая, наверное, лишь одного его, Андрея Громова, а вот все остальное: из шпионов — в герои лейтенанты, затем опять — в шпионы. Судьба-а-а… Только вот Бьянку жалко, эх… не уберег. Да и как можно ее уберечь было, никто же не знал, что…
За дверью громко лязгнул засов, наверное, принесли пайку.
— Сеньор лейтенант, вас требует господин губернатор.
Положив на конторку перо, Громов улыбнулся — ну хоть какое-то развлечение, интересно, что еще там ушлый судейский на его голову выдумал?
О-ох… Опять — за спину руки, двое стражников с алебардами впереди, двое — сзади, на пути решетки — одна, вторая, третья и… Господи, неужели солнышко? Оно самое, милое, золотое… и небо такое синее-синее, и воздух… И вокруг пахнет розами, и птички поют! День.
Губернатор дожидался узника все в том же кабинете, что и самый первый раз. Темно-красный, с золотым позументом, кафтан, завитый парик, впалые желтые щеки. Умный пронзительный взгляд и лишенный всяких эмоций голос.
— Вы все-таки решили дать письменные показания? — кивнув на стул, тихо произнес барон. — Что ж, наверное, это и неплохо. Однако на этот раз я пришел вовсе не для допроса, дело для всех ясное — и вас, сеньор Андреас, очень скоро казнят…
— Ну вот, — кисло усмехнулся молодой человек. — Кто о чем, а вы опять о казни.
— Вина ваша неоспорима, тем более я хотел ознакомить вас с составом высокого трибунала, — поиграв перстнями на пальцах, губернатор протянул узнику грамоту. — Вот, читайте.
— Председатель — барон де Камбрес-и-Розандо, — взяв бумагу, вслух прочитал Андрей. — Ого… члены… Постойте-ка! И граф дель Каррахас здесь! Все мои друзья, блин… Похоже, и в самом деле шансов у меня мало.
— Ну так я о чем и говорю, — барон де Мендоза развел руками.
Странно, но Громов не испытывал к губернатору абсолютно никакой ненависти или вражды, быть может, потому что этот коварный и облеченный немаленькой властью человек разговаривал с ним подчеркнуто вежливо, вполне обычным, можно даже сказать, дружеским, тоном, не грозил, не ругался… просто который раз уже подставлял расчетливо и цинично. Но делал это с неким намеком на сожаление, мол, я-то бы и рад не делать подлостей, но, увы, обстоятельства…
— Да, вы, кажется, говорили о шансах? — барон внезапно вскинул глаза. — Так у вас вполне может появиться один.
— Что? — оторвавшись от списка, хлопнул ресницами Громов.
— И это вторая… да, пожалуй, и главная, причина моего появления здесь. Вас хочет видеть одно лицо… которое может оказаться полезным.
— Что за лицо? — озаботился молодой человек. — Старый знакомый? Хм… интересно, кто. Вы говорите…
— Больше ничего не скажу, — губернатор сжал в кулаки ладони. — А от вас потребую… Да-да, потребую, проявить при этой встрече терпение и такт.
— Терпение и такт, — озадаченно протянул Громов. — Что-что, а уж это-то я вам обещаю, любезнейший сеньор! Так с кем я все-таки…
— Сами увидите сегодня вечером. Сейчас же — прощайте, встретимся на суде. Стража!
Тряхнув париком, барон позвонил в лежащий на столе колокольчик, и немедленно вошедшие стражники увели узника обратно в темницу.

Андрей был заинтригован! Кто, кто этот таинственный незнакомец, вдруг озаботившийся спасением несчастного лейтенанта и имевший для этого все необходимые связи — иначе б с чего о нем говорил сам губернатор? Кто ж это мог быть-то? Педро Кавальиш? Нет, не того полета птица, тем более — сам в опалу попал. Тогда кто? Ну не кузнец же и не Жоакин Перепелка! Может, тот самый незнакомец? Нет… тот, похоже, все-таки и есть искомый иезуит — дон Теодоро.
От всех этих рассуждений впору было башку сломать, и Громов, махнув на все рукою, завалился до вечера спать, провалившись в сон, как в спасительное убежище, быть может, последнее в жизни.
Его разбудил стражник, потряс за плечо:
— Идемте, сеньор. К вам пришли.
Быстро поднявшись, молодой человек пригладил, как уж смог, волосы и, поправив воротник, зашагал вслед за тюремщиками. И снова темный, освещаемый лишь горящими факелами стражников коридор, лязгающие решетки — эксклюзивная работа кузнеца Жауме Бальоса — узкая лестница — дюжина ступенек вверх, к оранжевому закатному солнцу!
— Сюда, налево теперь.
Понятно. Комната для свиданий.
И на скамье — какая-то дама в шляпке с черной вуалью! Именно она — и есть таинственный посетитель?
— Добрый день, — галантно поклонился Громов.
— Здравствуй, Андреас.
Женщина подняла вуаль, и молодой человек едва не вскрикнул от удивления!
Амалия! Баронесса де Камбрес-и-Розандо. Та самая, во многом благодаря которой он и оказался здесь. Что ей надобно, интересно знать?
Красивое «кукольное» личико юной дамы казалось еще более бледным, нежели всегда, под глазами пролегли глубокие синие тени, тонкие, красиво очерченные губы подрагивали, как если бы баронесса собиралась вот-вот заплакать. Странно, вообще-то Амалия была девушкой веселой и даже в меру циничной. Что ж она сейчас-то строила из себя несчастную?
— Я пришла попросить у тебя прошения, Андреас, — опустив густые ресницы, тихо промолвила баронесса. — Нет, нет, не надо, не перебивай! — Амалия вскинула голову. — Я понимаю, что причинила тебе несчастье, но, поверь, в смерти Бьянки моей вины нет! А то, что я закричала… я была зла на тебя, Андреас, очень зла, за то, что ты… О, что я такое говорю, боже!
Юная дама вскочила со скамьи и, упав бывшему любовнику на грудь, разрыдалась, словно какая-нибудь простолюдинка, не приученная сдерживать свои чувства.
— О, Андреас, простишь ли ты меня хоть когда-нибудь?
Молодой человек машинально погладил плачущую красавицу по плечу, подумав, что, в конце концов, Амалия в чем-то права — не так уж она и виновата. Несчастную Бьянку казнили бы все равно, и вряд ли бы он, Громов — даже неузнанный — сумел бы хоть что-нибудь сделать.
— Не плачь, хватит, ну… — утешал девушку узник. — Ты же знаешь, сердиться на женщин — пустое и не достойное мужчины дело. А в смерти Бьянки я тебя не виню.
— Ах, милый Андреас… — крепко обняв Громова, Амалия подняла заплаканное лицо и шепотом попросила: — Поцелуй меня. Крепко-крепко. Как раньше…
Молодой человек молча поцеловал юную даму в губы — крепко, как она и просила, — почувствовав в ответ такой жар, такое страстное пламя, что на миг испугался — неужели баронесса де Камбрес вдруг сошла с ума? Или, скорее, просто вспыхнули старые чувства…
— Ты и в самом деле меня простил? — наконец, отпрянув, тихо спросила девушка.
— Простил, да.
— Тогда поцелуй еще!
И на этот раз Андрей исполнил просьбу с таким же пылом, и нельзя сказать, чтоб это было бы ему неприятно или вовсе не вызвало никаких чувств. Амалия, явно ощутив это, улыбнулась прежней своею улыбкою, немного кукольной, загадочной, озорной… А потом оглянулась и так же негромко произнесла, придав своему милому личику как можно более серьезное выражение:
— Завтра будет суд, знаешь?
— Да, — шепотом отозвался Громов. — Я даже знаю состав трибунала.
Амалия скорбно вздохнула:
— Там многие хотят твоей смерти… Особенно — мой муж… и граф Антонио дель Каррахас, супруг Эжены. И еще — все те, кто был в нашем обществе…
— Понятно, — грустно усмехнулся Андрей. — Я слишком много знаю.
— Да, они хотят избавиться от тебя, — юная баронесса поправила кружевной воротник платья. — И не обязательно казнить. Думаю, согласятся и просто выслать тебя в Америку. Под строгий надзор, на вечное поселение в какую-нибудь забытую богом дыру. Нет, нет, милый Андреас, выслушай меня до конца!
— Да, я слушаю, слушаю.
Молодой человек нежно погладил девчонку по шее. Амалия вновь улыбнулась:
— Так я что хочу сказать-то… Да — ссылка, это почти та же смерь, но… из колоний всегда есть надежда вернуться, с того же света — нет. Я сделаю все, Андреас, чтобы тебе заменили казнь разжалованием и ссылкой, ты же молись, чтоб все вышло. Обещаешь?
— Ну да, помолюсь. Да! — вдруг озаботился молодой человек. — Мой верный слуга, Жоакин Перепелка… Ежели что — ты позаботишься о нем?
— Ну конечно же — обещаю! — юная дама пожала плечами и грустно вздохнула. — Прощай, милый… Не знаю, свидимся ли мы еще хоть когда-нибудь.
Не дойдя до двери, баронесса де Камбрес повернулась и снова бросилась Громову на шею, чередуя рыдания с поцелуями.
Сие трогательное прощание тактично прервал вежливо постучавший в дверь тюремщик:
— Пора, господа. Время закончилось.
Промокнув глаза носовым платком, Амалия через силу улыбнулась и вышла, а, чуть погодя, стражники увели и Андрея. Молодой человек провел ночь в задумчивости и — как и обещал Амалии — в молитвах. Ему почему-то не хотелось сейчас рассуждать здраво — удастся ли баронессе задуманное или нет, вполне может так статься, что и не удастся: смирятся ли оскорбленные мужья с тем, чтобы любовнику их молодых жен была оставлена жизнь? Впрочем, а вообще знают ли они об этом? Вполне могут и не знать, тогда… Тогда, определенно, есть шанс: ведь если не будет мотива личной мести, если просто заткнуть рот — так можно и выслать в колонии, туда, куда Макар телят не гонял. На мужа своего, старого барона де Камбрес, Амалия уж конечно повлияет, как и у каждой супруги, у нее на то есть средства. А вот что касаемо графа дель Каррахас, губернатора и всех прочих… хотя, наверное, средства припасены и для них… Громов сейчас не хотел даже думать — какие, вообще же, был уверен, что поступил правильно — некрасиво отталкивать плачущих женщин, даже если они и…

Как и ожидал Андрей, судебное заседание члены высокого трибунала провели при закрытых дверях и без лишних формальностей типа очных ставок, допросов свидетелей и всего такого прочего, что неминуемо затянуло бы дело и — самое главное — привлекло бы к нему излишнее внимание непосвященных лиц.
Предъявив узнику обвинение в шпионаже в пользу Филиппа Бурбона, верховный судья — в отличие от сеньора губернатора, жизнерадостный толстячок с толстыми жирными губами и масляными глазками — тут же огласил и приговор: казнь через повешение… милостью Его величества добрейшего короля Карла заменяемая лишением дворянского звания и высылкой под надзор в городок Чарльстон в английской колонии Южная Каролина. Южная Каролина — потому что все испанские колонии поддерживали Филиппа Бурбона — это первая причина, а вторая — завтра с утра из Барселоны в Чарльстон как раз отправлялось попутное судно под английским флагом. Получалось очень удобно — произвести гражданскую казнь да сплавить узника поскорее — практически одним днем обойтись.
Не было ни торжественного построения гарнизона крепости Монтжуик, ни зачитанного громовым голосом приговора, все прошло тихо, можно сказать — по-домашнему. Над головой Громова прямо в помещении караульной сломали шпагу да велели снять кафтан, в который и обрядили заранее подготовленный труп какого-то бродяги, живенько вздернутый на свободную виселицу. Далеко-о было видно, как раскачивался на ветру казненный предатель… почти все в Барселоне знали — кто, уж об этом-то позаботились, а уже ночью, тайком, в закрытой карете, отвезли узника в порт, посадив на борт «Святой Эулалии» — так называлось попутное судно.
Узенькая и тесная каморка, куда втолкнули «казненного», оказалась на носу судна, рядом с камбузом, откуда с раннего утра донесся вполне аппетитный запах гороховой похлебки. Слышно было, как свистел в свою дудку боцман, как бегали по палубе матросы… вот загремела цепь — выбрали якорь. Судно дернулось — видать, поставили блинд — повернулось и медленно покинуло гостеприимную гавань Барселоны, города, в котором российский предприниматель Андрей Андреевич Громов встретил свою любовь… и свою смерть. С борта корабля были хорошо видны виселицы на стене крепости Монтжуик. На одной из них и висел сейчас «Громов», бывший дворянин, бывший лейтенант, бывший любовник…
Все осталось в недавнем прошлом, нынче же начиналась новая жизнь, а что ждало Андрея в будущем, знал пока только один Господь Бог. Покинув гавань, на судне подняли все паруса и, пользуясь попутным ветром, «Санта Эулалия» белокрылою чайкой полетела на запад — к захваченному англичанами Гибралтару.

По мысли Громова, не прошло и часа после того, как судно вышло из гавани, как двое дюжих матросов без особых сантиментов выгнали его из каморки едва ль не пинками, да, на всякий случай связав за спиной руки, отвели на корму, к капитану — а кем еще был это вальяжно развалившийся в поставленном на палубе складном кресле рыжевато-небритый тип с лошадиным мосластым лицом и тяжелым взглядом.
— Меня зовут Якоб Пинеда, я на этом судне капитан и Господь Бог!
Сказав так, развалившийся в кресле тип загоготал, показав желтые и крупные, как у коня, зубы, затем же, резко оборвав хохот, спросил с явной угрозой в голосе:
— Понятно вам, свиньи?
Сие не слишком-то вежливое обращение несомненно относилось не только конкретно к Громову, но и еще к пятерым парням, судя по связанным рукам, таким же ссыльным преступникам.
— Денег на ваш прокорм не выделено, — сплюнув на палубу, продолжал капитан. — А бездельников на своем корабле я не потерплю — будете вкалывать, как черти в аду, иначе, клянусь всеми святыми — живо у меня пойдете на корм рыбам! Ясно?
Ссыльные разом кивнули, однако такой ответ мосластого мореплавателя явно не удовлетворил:
— Нужно отвечать — «да, сэр»! Понятно вам, ублюдки?
— Да, сэр, — нестройным хором отозвались бедолаги, искоса поглядывая на карабкающихся по вантам матросов — босых и одетых вполне живописно — в лохмотья и рвань.
Как тут же отметил опытный судомоделист Громов, «Святая Эулалия», судя по парусному вооружению и двум мачтам, являлась шхуной-бригом или бригантиной, как где называли. Передняя — фок-мачта несла прямые паруса, — задняя — грот-мачта — косые. Небольшое и весьма маневренное судно, не требующее большого количества команды — человек двадцать… ну тридцать — максимум. Правда, если на ней еще имелись пушки — а они, вне всякого сомнения — имелись, можно было накинуть еще с дюжину человек во главе с канониром…
— Итак, свиньи, — между тем продолжал капитан на смеси каталонского и английского, сдобренных изрядным количеством самых интернациональных ругательств. — Вам всем придется работать, отрабатывать свою жратву… в ближайшем порту я запру вас в трюме, и ежели кто думает, что ему вдруг удастся сбежать, то тот очень и очень об этом пожалеет, клянусь отрыжкою дьявола!
Сэр Якоб Пинеда погрозил внушительным кулаком и, оглянувшись на стоявшего у штурвала вахтенного — вполне обычного белобрысого парня — уже более миролюбиво добавил:
— Сейчас будете отвечать на мои вопросы, свиньи. Четко и по существу. Кого спрошу. Ну… — прищурившись, он внимательно оглядел ссыльных и указал пальцем на крайнего, хмурого здоровяка с бурыми волосами-космами до самых плеч. — Начнем с тебя, парень. Кто такой? Что можешь делать?
— Ну Санчес я, а звать — Гонсало, — угрюмо повел плечом здоровяк. — Крестьянин я, ну. Всю крестьянскую работу знаю, ну… пахать, сажать, жать…
Капитан переглянулся с подошедшим к нему юрким чернявым малым в грязноватом камзоле с оторванными пуговицами, как видно, помощником или шкипером. Оба разом захохотали.
— Ой, уморил, уморил, деревенщина! Тут нам все твои умения без надобности… А вот канаты тянуть — ты, я вижу, неслабый малый.
Детинушка горделиво хмыкнул:
— Да уж есть, ну.
— Будешь у нас теперь не Санчес, а Деревенщина. — Сэр Пинеда потер руки и перевел взгляд на следующего бродягу, миловидного, лет пятнадцати-шестнадцати, парня с испуганным лицом.
— Ладненько, теперь — ты!
— Меня зовут Мартин… сеньор… сэр…
— Мартин, вот как? — капитан как-то особенно мерзко ухмыльнулся и подмигнул помощнику. — А он красавчик, ага! Будешь у нас Пташка!
— Но… — не понял юноша. — Почему Пташка?
— А вот выйдем в океан — там и узнаешь, почему! — сэр Якоб снова расхохотался и уставил палец на Громова. — Ты у нас кто? Хотя… я и сам помню — Висельник! Так тебя и звать будем. Что умеешь делать?
— Убивать, — нагло усмехнулся Андрей.
Давно уже пора было поставить зарвавшегося нахала на место. Хоть так. Ишь, прищурился, сволочь!
Капитан «Эулалии» переглянулся со шкипером:
— Что-что?
— Что слышали, сэр, — охотно пояснил молодой человек. — Я, видите ли, был солдатом. Убивать наловчился по-разному — шпагой, кинжалом, дамской булавкой, а также — при помощи пистолета, мушкета, фузеи, пушки…
— Пушки? — сэр Якоб Пинеда заинтересованно подался вперед. — И впрямь — артиллерист? Не врешь?
— Могу управляться с двенадцатифунтовым орудием, также и с фальконетом, — вспомнив урок старого капрала, прихвастнул Громов. — Двадцатичетырехфунтовое один не потяну — тяжеловато будет.
— Ах, вон оно как, тяжеловато… — ухмыльнулся самозваный сэр. — Ладно, испытаем тебя в бою — моему канониру как раз не помешал бы толковый помощник. А пока будешь работать, как все… Как черти, я бы сказал — именно так у меня все и работают! Ха-ха-ха!
Канонир? Не обращая внимания на громкий смех капитана, Андрей задумчиво покусал губу. Зачем на небольшом торговом судне канонир? Неужели недостаточно обычных матросов? Или «Эулалия» еще и промышляет пиратством? Наверное, так — кто в это время не промышлял? Обычное дело.
Тем временем капитан живенько составил беседу и с другими ссыльными, коих оставалось двое. Чем-то похожих друг на друга — лет тридцати, среднего роста, худые, с неприметными лицами… один, правда, чернявый, как местный шкипер, другой — белобрысый, как вахтенный-рулевой. Белобрысого звали Рамон Кареда — ныне, по-корабельному, просто — Рамон, чернявого — Сильвио Дайвиш, отныне — Головешка. Неплохая компашка подобралась — Громов даже улыбнулся: не считая Рамона, Деревенщина, Головешка, Пташка… да еще и он сам — Висельник, вот уж прозвали так прозвали, не в бровь, а в глаз.
Немного погоняв на разных палубных работах — скатывание парусов, приборка и прочее — ссыльных всем скопом запихнули в трюм. Судно шло вдоль берега, и капитан не хотел рисковать.
— Так вот до Гибралтара и пойдем, в трюме, — ухмыльнулся «Головешка» Сильвио. — А уж потом — красота! Палуба, океан, свежий воздух… и работы — не продохнуть!
— А долго нам плыть? — шмыгнув носом, поинтересовался Мартин.
Головешка пожал плечами:
— Может, месяц, а, может, и два — как волна, как ветер. Хотя… — он вдруг внимательно присмотрелся к каким-то отверстиям в шпангоутах и балках и понизил голос: — Однако наше вынужденное путешествие может и затянуться.
— Почему? — тут же переспросил Андрей.
— Да так…
— Нет, вы ведь что-то здесь увидели… вот эти дыры… они зачем?
— Хм, — Сильвио хмыкнул и неожиданно подмигнул Мартину Пташке. — Ну раз вы все же хотите знать… Не хочу вас пугать, ребята, но, похоже — это работорговый корабль. И кажется мне, после Гибралтара наш бравый капитан обязательно повернет на юг, к западному побережью Африки — за рабами, да. Видите эти отверстия? Они для цепей, и в этот трюм можно натолкать немало живого товара.
— Рабы рабами, — меланхолично протянул Рамон. — Не понимаю, чем это плохо для нас?
— Абордажем, друг мой! — скорчив нарочито жуткую гримасу, Головешка похлопал Рамона по плечу. — Видите ли, парни, люди больше всего на свете любят завидовать чужому богатству. Завидовать и пытаться его отобрать. А на нашем пути промышляет немало лихих ребят на быстрых суденышках… да и военные фрегаты не прочь поживиться живым грузом. Можем не отбиться, не уйти.

После Гибралтара ссыльных ненадолго выпустили для палубных работ, что насидевшиеся в темном трюме бедолаги восприняли как праздник… быстро испорченный хамским поведением капитана и его гнусной команды, на взгляд Андрея, состоявшей из исключительного отребья, наверное, собранного по всем портовым притонам Европы. Большая часть матросов вовсе не походили на испанцев, общаясь меж собой на каком-то ином языке, голландском или немецком.
Громов заметил, что на судне появились и пассажиры — совсем нерадостные забитые мужики, женщины, дети, судя по штопаной одежонке и скромному скарбу, явно не относившиеся к благородному сословию… к коему, впрочем, ныне не относился и лишенный дворянства бывший сеньор лейтенант, вместе с остальными своими товарищами по несчастью истово драивший палубу на полубаке.
— Сильней трите, сильнее, твари! — помахивая палеткой, подгонял боцман — еще один до крайности неприятный тип, внешностью объединявший в себе бульдога, лису и таксу. Кривоногий, низенький, с вислыми брыластыми щеками и жирным, всегда готовым извергнуть самые гнусные ругательства ртом, боцман — звали его, кстати, очень даже красиво — Гильермо — держал в узде всю разношерстную команду «Святой Эулалии» не только плетью, но и здоровенными, поросшими рыжим волосом, кулаками.
А с каким видом он бросал плотоядные взгляды на женщин?!
— Кто эти люди? — улучив момент, поинтересовался Андрей.
— Переселенцы, — «Головешка» Сильвио Дайвиш пожал плечами и хмыкнул. — И что дуракам не сидится дома? Думают, в чужедальней стороне слаще?
— Быть может, они бегут от войны? — прячась от злобного взгляда боцмана за мачтой, несмело предположил Мартин.
Головешка тут же захохотал:
— Ага, убегут, как же!
Посмеялся и, взглянув на солнце, добавил уже гораздо тише:
— А мы все-таки повернули на юг. Значит, точно — идем за рабами.
Получив на обед миску пустой похлебки, бывшие узники уселись прямо здесь же, на палубе, усердно работая ложками, каждую из которых, как сказал «сэр Якоб», нужно было отработать до седьмого пота. Так ссыльные и не ленились, не щадили себя — все лучше, чем торчать в трюме!
Это их трудолюбие не осталось незамеченным, на следующий день бедолаги получили похлебку погуще, да и остальные матросы стали посматривать на своих вынужденных спутников куда более дружелюбно, показывая, как нужно обращаться с парусами… ну а Громов еще и тренировался с корабельными пушками. Кстати, канониром оказался боцман! Что и понятно — на небольшом корабле все должности совмещались.
— А ну-ка, Гильермо, проверь эту сволочь, — уже ближе к вечеру вспомнил, наконец, капитан. — Поглядим, какой он артиллерист.
— Давай заряжай, — подведя бывшего лейтенанта к расположенному на корме двенадцатифунтовому орудию, ухмыльнулся боцман.
— Ага, заряжай, — молодой человек без стеснения выругался. — Расчет — три человека, так где они? Я один такую махину не сдвину.
— Так ты сначала заряди — места хватит, — хохотнув, канонир кивнул на стоявшую рядом с пушкой корзину с ядрами и порохом в специальных картузах. — Давай, давай, действуй.
Приспособления для зарядки и производства выстрела лежали рядом с другой пушкой, расположенной чуть поодаль, — парной к первой. Банник, пробойник, пыжовник, шуфла…
Что ж, уроки старого английского капрала в крепости Монтжуик не пропали даром! Прочистив канал ствола банником, Громов ловко затолкнул шуфлой в ствол картуз с порохом и взял из корзины чугунное пятикилограммовое ядро…
— Не очень-то худо, разрази тебя гром! — скупо похвалил боцман. — Подожди, выберем цель да поглядим, насколько ты меток.
Андрей поспешно спрятал усмешку: «меткость» применительно к корабельному орудию была понятием весьма относительным, более-менее прицельно можно было стрелять только шагов на пятьдесят, а попадания на расстоянии свыше ста пятидесяти метров вообще являлись чисто случайными, что и понятно — большие зазоры, низкое качество пороха, качка.
Интересно — где они тут собрались выбирать цель?
Со всех сторон идущее бакштагом — сорок пять градусов к ветру — судно окружало море с зеленовато-синими, чуть тронутыми белыми барашками разводами волн и кружащими над корабельными мачтами чайками, красноречиво свидетельствующими о близости берега.
Собственно, даже если б какая-то одиночная цель и появилась, так горизонтальная наводка все равно осуществлялась поворотом всего корпуса судна, так что…
— Гляди-ка! — уперев руки в бока, заржал, словно конь, поднявшийся на корму капитан. — Он и впрямь целиться куда-то собрался! Что, идиот, пушку-то будешь руками двигать? Ла-адно, пшел пока вон, в трюм!
Так вот, унизив и обидно посмеявшись, бывшему лейтенанту в очередной раз указали на его нынешний социальный статус. Крайне низкий, если быть откровенным. Что ж, иного молодой человек пока и не ждал.
С грохотом упал захлопнутый сверху люк. Погасло закатное солнце.
— Что, прогнали? — язвительно осведомился «Головешка» Сильвио Дайвиш. — Так и не дали выстрелить?
Громов усмехнулся:
— Не дали. Думаю, заряды берегут.
— Это понятно, что берегут, — махнул рукой Сильвио. — Только при встрече с каким-нибудь фрегатом лишние заряды «Эулалии» вряд ли так уж сильно помогут.
— Вообще не помогут, — согласился Андрей. — Это они на вшивость меня проверяли.
— На что?!
— Смотрели, не соврал ли, умею ли заряжать.
— Слушай, Висельник, — немного погодя, шепотом поинтересовался Головешка. — А ты и в самом деле изо всего стрелять можешь? Пистолет, мушкет… что там еще-то?
— Изо всего могу, — молодой человек утвердительно кивнул, хоть и понимал, что этот кивок его здесь, в почти полной тьме, вряд ли виден. — Я ж говорил, что — военный.
— Я тоже военный, — ухмыльнулся Сильвио. — Только не совсем.
— Как это — не совсем?
— Не по огневому бою, как ты, спец, а по всякому прочему — кастет, кинжал, сабелька.
Громов лишь хмыкнул про себя: вот уж послал Бог сотоварищей, один другого стоит. Впрочем, кроме Головешки Сильвио больше никто ни с кем особо не откровенничал, здоровяк Деревенщина, похоже, вообще не любил болтать попусту, а прозванный Пташкой Мартин, может, и поговорил бы, да побаивался, стеснялся. Что же касаемо Рамона — то тот вообще казался темной лошадкой, явно отправленный в ссылку не за просто так. Да тут все не запросто так, кроме, вероятно, мальчишки.
— Эй, парень, — в тишине трюма вновь послышался голос Сильвио, на этот раз именно к Мартину и обращавшегося. — А тебя-то за что в дальние страны спровадили?
— Ни за что, — вздохнув, отозвался подросток. — Право же, ни за что — даже и сам не знаю.
— Так ты сам-то из Барселоны? — не отставал настырный Головешка.
Парень отвечал односложно:
— Из Барселоны, да. Ну и в Жироне жил когда-то.
— А чем занимался?
— Да так, работал… карманы пришивал.
— Карманы? — вступил в разговор Рамон. — А у какого портного?
— У дядюшки Жульерма, близ церкви Святой Марии Морской.
— А я на стройке работал, — Рамон со скрипом потянулся и смачно зевнул. — Каменщиком. Собор Святой Эулалии строил.
— Поди, цемент воровал да кирпичи? — ехидно подначил Сильвио. — Этот собор уж лет четыреста строят и еще столько же будут — с такими-то работниками.
Головешка был не так уж неправ — и в самом деле, тот еще долгострой был этот собор Святой Эулалии. Начали в конце тринадцатого века, а закончили аккурат к открытию Международной выставки 1888 года!
Рамон негромко заворчал про себя, видать, обиделся, Сильвио еще попытался было разговорить Мартина, да вмешался Деревенщина: жутко на всех рявкнул да сказал:
— Ша! Поспать дайте, ироды.
И впрямь, неплохо было бы сейчас и поспать — за день-то утомились изрядно.
Все уснули сразу — даже прикрикнувший на остальных Деревенщина Гонсало Санчес. Ни беготня да вопли на верхней палубе, ни гром якорной цепи никому вовсе не помешали, да и Гонсало-то выступал просто так, для порядку. Проснулись узники утром, не сами — разбудили.
— А ну вылазь, сволочье! Освобождай место.
Несколько обескураженных таким поворотом дела ссыльных вывели на палубу, поместив на их место в трюм человек тридцать черных эбонитово-блестящих рабов — по большей части крепких молодых мужчин, впрочем, попадались и тощие подростки, и испуганные, с глазами, как у газели, женщины.
Похожий на смесь бульдога и таксы боцман Гильермо, кроме того, что исполнял обязанности канонира, еще оказался и неплохим кузнецом, ловко перековав новоприобретенных узников — на этот раз уже черных.
— А вы что вылупились? — обернувшись прикрикнул он на ссыльных. — Работы нет? Сейчас я вам найду, потом не говорите, что не слышали.
В этот день Громова и его сотоварищей особо не гоняли — и сам капитан, и вся его команда, исключая вахтенных, напилась в стельку, празднуя удачную сделку. Конечно же, сделку, люди Якоба Пинеды вовсе не устраивали лихого набега на местные селения с целью захвата рабов, о нет — живой товар они по дешевке купили у какого-нибудь местного негритянского царька… купили или, скорей, обменяли на тот же ром или дешевые стеклянные бусы. И теперь праздновали, да так, что от лихих песен и ругани, казалось, трещали шпангоуты!
Резко изменив курс, «Святая Эулалия» пенила бурные воды Атлантики.
— Лай-ла-ла, лай-ла-ла, ла! — орали матросы во главе со своим капитаном.
Громов, нынче вместе со всеми переселенный на палубу, так и не смог сомкнуть глаз, всё чудилось, будто поют по-русски что-то наподобие «В флибустьерском темно-синем море бригантина поднимает паруса». И почему слово «бригантина» всегда ассоциировалось с романтикой? Вон, «Святую Эулалию» взять — да-а-а… Романтики хоть отбавляй, особенно — учитывая живой товар в трюме.

И начались нудные дни плавания, слава богу, без особых штормов — так, пару раз потрепало, но «сэр Якоб» при всех его гнусных недостатках оказался опытным капитаном. Во время шторма трудились как проклятые все, включая не только команду и ссыльных, но и пассажиров: тянули по команде боцмана разного рода веревки и тросы — бегучий такелаж, а наиболее шустрые — «висельник» Громов, Головешка, Мартин Пташка — уже и забирались на ванты, слава богу, не сорвались — Андрей как-то вовремя ухватил за шкрябень Мартина.
На протяжении недели ветра дули свежие и даже слишком, корабль швыряло, словно щепку, правда, морской болезнью почти никто не страдал — каторжный труд с легкостью лечил все. Бывший лейтенант много чему научился — вязать морские узлы, рифить паруса, птицей взмывая на казавшуюся такой высоченной мачту — работы хватало всем не только в шторм, но и в сильный ветер, который — даже попутный — вовсе не вызвал радости у опытных моряков «Святой Эулалии», — скорость судна все равно не увеличить — все паруса не поставишь — ветер сорвет либо сломает мачту. Самое хорошее — это средненький или даже слабый ветер, и не совсем попутный, а чуть сбоку — чтоб паруса друг друга не перекрывали. Такой, какой задул в пятницу, дня через три после шторма.
Судно подняло все паруса, на мачтах радостно затрепетали красно-желтые полосатые вымпелы Каталонии, а на кормовом флагштоке гордо реял белый английский флаг с крестом Святого Георгия. В прозрачно-голубом безоблачном небе ярко сияло солнышко, ласковые изумрудные волны несли бригантину к ее цели — в городок Чарльстон, до которого — все в это верили — не так и много уже оставалось. Так бы вот плыть и плыть… Впрочем, капитан Пинеда вовсе не собирался давать отдых команде, а особенно — ссыльным: те драили палубу по нескольку раз в день. Все правильно — у хорошего командира солдаты никогда бездельем не маются.
С одной стороны, бывшие узники уставали, конечно, но с другой — никого не мутило от качки, как, к примеру, тех же переселенцев — ох, как бедняги страдали! Что уж говорить о живом товаре — черных невольниках, в страшной тесноте томившихся в душном трюме. Там уже умерло четверо — по приказу «сэра Якоба» Андрей «Висельник» Громов лично выбросил тела за борт с помощью Головешки Сильвио и Мартина Пташки. На последнего, кстати, и капитан, и его полууголовная команда уже не поглядывали с вожделением — поначалу не до того было: пьянки да потом шторм, а ныне… ныне на корабле хватало и женщин — негритянки, переселенцы…
Поначалу пользовали невольниц, выбирали к вечеру посимпатичнее, тащили в каюту капитана и шкипера, затем наступала очередь остальных. Естественно, сексуальный голод удовлетворяла только команда — о ссыльных речь не шла, да им и не до того было — ухайдакивались за день так, что к вечеру валились на палубу без задних ног.
По распоряжению капитана ссыльные ночевали у правого борта, переселенцы — у левого. Ночи стояли теплые, так что спать на свежем воздухе предпочитали и многие матросы. Бульдогоподобный боцман Гильермо даже снабдил переселенцев теплыми шерстяными одеялами — подстилать под себя на палубу — не за просто так, конечно, содрал — выжига! — по шесть песо! Ссыльным, кстати, тоже одеяла выдали — только самые прохудившиеся, дырявые, да бедолаги были рады и этому, все не на голых досках спать.
Иногда выдавались и свободные вечера, вполне подходящие для общения… впрочем, никто из бывших узников в подробностях о себе не рассказывал, даже неудержимый на язык Сильвио Головешка — тот больше предпочитал говорить «про баб», и даже как-то ночью пытался пробраться на левый борт, подкатить к какой-нибудь женщине — да был пойман бдительным вахтенным и едва не выброшен за борт, хорошо, капитан находился в относительно недурном расположении духа — несостоявшийся прелюбодей отделался лишь парой пинков и зуботычин. Повезло, могли ведь дать и плетей… или выбросить за борт — запросто.
— Эх, — переживал Головешка. — Такие там девки есть, ах! Особенно одна — кучерявенькая. Аньеза, я слышал, так ее зовут, кажется.
— Аньеза? Да ведь ей лет тринадцать, не больше, — Громов укоризненно покачал головой и стал смотреть в море.
— Так я и говорю! — Сильвио хлопнул себя по ляжкам. — В самом соку девочка! Ах, кто-то ее здесь опробует, клянусь всеми святыми… И этот кто-то, увы, явно буду не я. И не ты, Пташка! Сказать вам — кто?
— Не думаю, чтоб они вот так вот навалились на поселенцев, — покачал головой белобрысый Рамон. — Это мы почти каторжники, а за поселенцев могут и спросить.
Головешка неожиданно расхохотался:
— Ой, не смеши, Рамон! Спросят за них, как же. За эту-то нищету? Подожди-и-ите, сейчас наши черти наедятся негритяночками… И захотят девочек посветлее! Непременно захотят, попомните мои слова. Ну что ты так смотришь, Пташка?
— Думаю, — вздохнув, подросток грустно посмотрел в небо своими большими серовато-зелеными глазами, обрамленными такой густоты ресницами, от каких не отказалась бы ни одна дама.
Тонкий нос, приятное, чуть вытянутое лицо, каштановые волнистые волосы… действительно Пташка.
— О! — баламут Головешка со смехом хлопнул Мартина по плечу. — Да ты у нас и думать умеешь? И о чем же ты мыслишь, наш ученейший друг? О той девчонке? Что краснеешь? Ага! Угадал!
— Да нет, — смущенно потупился юноша. — Просто… Вот подумалось вдруг — а что нас в этом Чарльстоне ждет?
— Да ничего хорошего! — невесело рассмеялся прислушивавшийся к разговору Рамон. — Это тебе всякий скажет. Вот как здесь мы вкалываем, так и там будем. За просто так кормить не будут, ага.
Все замолчали — внезапно поднятая Пташкой тема волновала каждого, правда, вот обсудить ее пока не было времени…
— Я слышал, в колониях, таких, как мы, первым делом заковывают в колодки, — помолчав, тихо промолвил Сильвио. — И заставляют работать за миску похлебки, совсем как черных рабов.
— Правильно, — поковырявшись в носу, угрюмо согласился Рамон, которому остальные ссыльные тоже дали прозвище — Каменщик. — Потому что мы и есть рабы — только белые. Еще хорошо, что наш чертов капитан сэкономил на матросах, да за живым товаром зашел… Не было бы нужды в наших руках — где б мы сейчас были? Там же, где сейчас негры.
— Бедолаги, — покачал головой Мартин.
Головешка смачно сплюнул за борт:
— Нашел, кого пожалеть — обезьян черных. Себя лучше пожалей, чучело!
— Кто чучело? Я? — всегда скромный и даже какой-то забитый Пташка, похоже, обиделся — несдержанный на язык Сильвио достал и его.
— Чучело и есть — кто же еще-то? Негров пожалел, х-ха! И на девку ту, я видел, засматривался… что, понравилась? Моли Бога, чтоб после негритянок ее в капитанскую каюту пользовать повели, а не тебя, дурня!
— Что?!
Покраснев, юноша сжал кулаки и вскочил на ноги… что вызвало у Головешки лишь презрительную ухмылку… да он сбил бы с ног тщедушного паренька одним ударом, в чем сейчас ни капельки не сомневался.
Оп!
— А ну хватит! — Громов ловко перехватил занесенную для удара руку Сильвио. — Я сказал, хватит. Тоже мне еще, горячие эстонские парни.
— У-у-у, — скривился Головешка. — Пусти-и-и…
— Да отпущу — куда ж я денусь? Но только попробуйте мне, подеритесь! Всем ясно?
Повысив голос, Андрей по очереди посмотрел на каждого… и было в его взгляде что-то такое, что заставило обоих забияк притихнуть и усесться у борта.
— Вот и молодцы, — ухмыльнулся молодой человек.
Несостоявшиеся драчуны недовольно сопели, правда, даже Головешка говорить ничего не решался.
— Спите уже, — потянувшись и смачно зевнув, коротко бросил им Громов.
Смеркалось. В темно-синем небе повисла золотая луна, круглая, как сковородка. Над клотиком одна за другой вспыхивали звезды, вокруг стояла тишина, лишь время от времени гулко перекрикивались вахтенные, да с кормы доносились звуки очередной пьянки, впрочем, нынче на удивление быстро затихшие.
Андрей уже начинал засыпать, как вдруг почувствовал, как кто-то осторожно потряс его за плечо.
Громов распахнул веки, увидев рядом с собой Рамона Каменщика.
— Что тебе?
— Тсс! — Каменщик приложил палец к губам. — Поговорить бы… так, по-серьезному.
Андрей пожал плечами:
— Что ж — поговорим.
— Я вижу, ты умеешь держать людей в узде, точно — бывший вояка.
— Ну да, я этого и не скрывал.
Потянувшись, молодой человек несколько раз шумно выдохнул, прогоняя сон, — все же Рамон разбудил его не так просто. Что-то, как видно, хотел… поговорить… о чем?
Слава господу, Каменщик не стал ходить вокруг да около, а, понизив голос до шепота, сказал прямо:
— Думаю, нам в этом Чарльстоне совсем нечего делать. Как и в любых английских или голландских колониях.
— Согласен, — уловив мысль сотоварища, тут же кивнул бывший лейтенант. — Но… что ты предлагаешь? Захватить корабль? А ты умеешь им управлять?
— Нет… Но я полагаю, шкипера мы можем заставить. Просто пусть приведет судно в какую-нибудь спокойную гавань… испанскую или французскую. В общем, туда, где король Испании — Филипп, а не Карл.
— А-а-а, — Громов задумчиво почесал заросший щетиною подбородок. — Вот ты к чему… Мысль интересная. Только вот вопрос — как ее реализовать?
— Не спеша, — ухмыльнулся ночной собеседник. — Когда до Чарльстона останется не так уж и много… там же рядом — Флорида. А Флорида — испанская земля. Земля короля Филиппа. Там-то мы никакие не преступники, а наоборот — люди, пострадавшие от подлых прихвостней самозваного короля Карла!
Бывший лейтенант хмыкнул:
— Понимаю тебя. На каждого из нас у капитана Пинеды, вероятно, имеются бумаги… их следует сохранить.
— Не все! — поспешно возразил Каменщик. — Твои — да, Деревенщины Санчеса — тоже можно, а вот нас троих… я имею в виду себя да Головешку с Пташкой… Ты бы мог потом за нас поручиться — и все.
— Поня-атно!
В принципе, Громов давно уже догадывался, что среди его спутников «политических» нет. Обычные уголовники, приговоренные судом к ссылке и каторжным работам. Что ж — друзей по несчастью не выбирают, а Рамон говорил дело. О творившихся в колониях ужасах Андрей был наслышан немало, еще от приятеля своего капитана Педро, да и старый капрал Джонс тоже много чего порассказывал. Неведомый пока Чарльстон грозил ссыльным как минимум самым беспросветным рабством, а то и каторгой, непосильным для европейцев трудом на хлопковых плантациях Южной Каролины! Так что Каменщик все говорил верно.
— Но нас только пятеро, — напомнил Андрей. — А команда «Эулалии» — человек тридцать самых отъявленных негодяев, готовых на все.
— Двадцать семь, если точно.
Бывший лейтенант поднял вверх указательный палец:
— Вот видишь — двадцать семь!
— Да ведь и нас не пятеро, — неожиданно хохотнул собеседник. — Ты забыл о переселенцах! По крайней мере, десяток крепких мужчин, да еще женщины, подростки — они ведь тоже чего-то стоят. Тем более большую часть команды можно будет просто запереть в каютах — останутся только вахтенные.
Громов задумался — слишком уж рисковое дело предлагал сейчас Каменщик, однако альтернативы, похоже, не было: одно дело — горбиться на хлопковых полях в статусе осужденных на каторгу преступников, и совсем другое — поселиться в каком-нибудь тихом испанском городке на правах свободных людей, пострадавших от узурпатора Карла! В этом смысле Рамон абсолютно прав, тут и думать нечего, однако… слишком уж неравны силы. А поселенцы вряд ли станут помогать ссыльным, даже точно не станут — зачем им это надо-то?
— Вот и я об этом! — в широко распахнутых глазах Каменщика сверкнула луна. — Надо устроить все так, чтобы поселенцы сами поднялись против команды и капитана!
— Интересно, как их на это поднять?
Рамон азартно потер ладони:
— Если достать кафтаны, мы с тобою сойдем за вахтенных… Схватим каких-нибудь девок, потащим… ну дальше ты понял.
— Авантюра! — поежился молодой человек. — Знаешь, я все ждал, что команда в конце концов набросится на женщин, однако… однако капитан Пинеда не такой дурак, каким кажется, и держит своих людей в узде. Одно дело — негритянки, живой товар, и совсем другое — поселенцы. Да и те все прекрасно понимают… Тут нужен весомый повод. Нет!
— Тогда — можно будет попробовать просто украсть баркас в виду какого-нибудь берега.
— Нагонят, — отмахнулся Громов. — У них пушки и — на носу — фальконет. А вообще, свалить бы в каком-нибудь порту — неплохая мысль, боюсь только, что перед входом в гавань нас закуют в цепи.
Каменщик грустно вздохнул:
— Обязательно закуют. Капитан Пинеда — хитрый.
— Впрочем, если сможем устроить на корабле панику и неразбериху — тогда спокойно возьмем баркас и уйдем, — подумав, молодой человек взглянул на луну. — Красиво как! Какой у нас ближайший порт? Я так полагаю — Ямайка или Порт-о-Пренс. «Эулалия» обязательно туда заглянет — пополнить запасы пресной воды, провизии… а заодно и рома.
— Да уж, — хмыкнул Рамон. — Без рома — никак.
— Вот и я к тому, а с пьяными всякое случиться может. Капитан хоть и неглуп, и матросы его боятся до ужаса, но всего ведь не предусмотришь, верно? — азарт Каменщика, похоже, передался и Громову — бывший лейтенант уже просчитывал все варианты побега.
— Мы должны быть готовы в любую минуту, — зашептал молодой человек. — А для этого нужно знать о корабле и находящихся на нем людях все! Где хранится оружие, порох, припасы, где — и насколько крепко — спит капитан, как происходит смена вахты, ну и, конечно, выяснить все о поселенцах — и вот это труднее всего! С нас ведь глаз не сводят…
— Да, оно, конечно, так… — чуть помолчав, промолвил Каменщик. — С нас — да. Но Пташка… он вполне может… там подростков много, никто и внимания не обратит. Завтра во время приборки палубы пусть познакомится с той девчонкой, Аньезой. Я видел, она на него тоже взгляды бросала… Тем более внешность у парня располагающая, да и вообще — никаких опасений он у девчонки не вызовет, а даже если и попадется — ну получит плетей, на том все и кончится.
— Неплохо, — согласился молодой человек. — Завтра Мартину об этом скажем.
— Не надо завтра, — донесся вдруг шепот парнишки. — Я слышал почти все. Я согласен… насчет Аньезы.
— Эх, тебе бы еще волосы вымыть… шампунем.

На следующий день, как видно перед заходом в порт, усевшись в разболтанную, вывешенную за борт люльку, Мартин и Головешка красили судно, обновляя деревянные статуи на носу и корме, да так до конца дня и не успели. Правда, выбираясь обратно на палубу — как раз с левого борта, — Пташка споткнулся, под общий смех растянувшись голым пузом на досках… как раз рядом с Аньезой.
Быстро прогнав улыбку, девчонка озабоченно спросила:
— Ты не очень ушибся?
— Не очень, — улыбнувшись, подросток повел загорелым плечом. — Меня Мартин зовут.
— А я — Аньеза.
— Я знаю. Можно я к тебе ночью приду? Посидим, поболтаем.
— П-приходи… конечно… — девушка улыбнулась в ответ. — Я во-он там сплю, за пушкой.
— А ну хватит болтать! — со свистом вспоров воздух, боцманская плетка опустилась на спину мальчишки, оставив на ней узкую кровавую полосу.
Мартин скривился, закусив от боли губу… а Аньеза… Аньеза дернулась, словно это ее ударили! Не убоявшись, сверкнула на боцмана голубыми глазищами, тряхнув копною золотистых волос:
— Что вы его бьете-то? Зачем?
— Тебя забыл спросить, девка!
Боцман еще добавил грязное ругательство, однако больше плеткой не махал — что-то бурча себе под нос, отправился на корму, по пути раздавая указания вахтенным матросам.
Красивая девочка, — уходя к себе, на правый борт, Громов оглянулся. Конечно, пока еще маленькая, ребенок почти, но… глядишь, годика через три расцветет да начнет сводить с ума многих. А Мартин-то, Мартин какой радостный — ишь ты! Небось, и боли не чувствует да весь в предвкушении свидания. Интересно, выйдет из всего этого что-нибудь? Укладываясь на подстилку, молодой человек грустно вздохнул, вспомнив Бьянку… И снова, который раз уже, корил себя, словно бы это из-за его оплошности погибла юная баронесса.
Все ссыльные, включая молчуна Деревенщину Санчеса, предложенную подготовку побега горячо одобрили, ибо прекрасно осознавали, что их там, в Чарльстоне, ждет. А здесь, может быть, появится хоть какой-то шанс, так надо не сидеть сложа руки, а действовать. Роль главного организатора заговора как-то сама собой перешла к Андрею — он всех выслушивал, запоминал, давал задания и — самое главное — думал, весьма часто советуясь с остальными.
Вот раненько утром проснулся, в нетерпении дожидаясь Мартина. Тот как раз и явился, прошмыгнул под реей, улыбающийся и довольный.
— Что так долго-то? — шепотом поинтересовался Громов. — Всю ночь тебя ждал, думал, уже не случилось ли чего?
— Не, не случилось, — парнишка рассеянно посмотрел в небо, и восторженная улыбка не сходила с его губ. — Просто Аньеза такая милая девушка. И очень несчастная — сирота, а воспитывал ее дядька, зеленщик. Так в черном теле держал, а как разорился, продал хижину да решил податься в Америку. Аньеза, конечно, с ним — не одной же оставаться девчонке? Вообще, она такая… такая…
— Хватит о девчонке, — строго перебил Андрей. — О поселенцах что-нибудь узнал?
— А? — подросток поморгал и придал лицу деловито-серьезное выражение. — Да-да, узнал кое-что. Тут почти все — крестьяне, но есть — двое — и бывшие владельцы сукновальной мельницы, так, вдвоем, на паях, ею и владели, пока кто-то не отсудил — мол, на его земле стоит.
— Так-так, — Громов задумчиво покусал губы. — Вот что, об этих мельниках-сукноделах выспроси-ка поподробнее. Думаю, они не крестьянствовать в Чарльстон плывут, и не внаем наниматься.
— Земля! — перед самым обедом закричал со своей площадки марсовый. — Земля прямо по курсу. Земля!

Глава 8
Весна — лето 1706 г. Атлантика
Фрегат

Земля…
Это был Порт-Ройал, английский порт на Ямайка, некогда бывшая пиратская столица, а ныне — после знаменитого, случившегося лет пятнадцать назад землетрясения и недавнего пожара — небольшой, приятный с виду городок с белыми каменными домами и пальмами. Вход в гавань прикрывал старинный форт, сложенный из дикого камня, в сторону моря грозно торчали пушки, а на башнях прохаживались часовые. Громову невольно вспомнился Монтжуик, пьянки с усатым капитаном Педро, капрал… Бьянка.
Все же в чем-то неплохие были времена… если б так вот грустно не закончились. Как-то в последнее время Андрею некогда было что-то вспоминать или предаваться пустым размышлениям о прошлом, но вот сейчас как раз выдался такой момент, когда невеселые мысли лезли в голову будто сами собою, и на душе стало так тоскливо и тошно, что молодой человек заскрипел зубами.
— Ты что-то сказал, Андреас? — звякнув цепью, немедленно повернулся к нему Рамон.
Андреас — именно так теперь звали Громова товарищи по несчастью, оставив «Висельника» команде «Святой Эулалии». Андрей сейчас стал старшим, и даже обзавелся заместителем — каменщиком Рамоном Каредой, что вышло вроде как само собой. Просто они оба думали больше других и деятельно направляли всех участников подготовки побега. Как вот Мартина… Парень сидел сейчас у самого борта, глядя затуманенными глазами куда-то вдаль. Любовался красивыми видами? Ну нет, скорее — вспоминал Аньезу, время от времени посматривая на противоположный борт и вздыхая.
Поселенцы собрались в город — уже принарядились, как уж смогли, и теперь нетерпеливо посматривали на капитана, обрядившегося по случаю «выхода в люди» в ярко-красный кафтан с желтыми латунными пуговицами и обшитую шелковыми позументами треуголку.
— Поторапливайтесь, разрази вас дьявол! — высморкавшись прямо на палубу, рыкнул капитан на матросов.
Рыкнул так, для порядку — команда «Эулалии» и без того делала все быстро, четко и слаженно: зарифили все паруса, оставив один блинд на бушприте, так вот, под ним, и шли, медленно и осторожно приближаясь к причалу.
— Убрать блинд! — повернув штурвал, закричал чернявый шкипер. — Швартовые — к борту.
Матросы бросились исполнять приказание, и вот уже до причала осталось метров десять… семь… три… Кто-то из команды перепрыгнул на пирс, принимая брошенные концы… Бумм!!! Тихо, как-то совсем по-домашнему, судно стукнулось о причал вовремя вывешенными кранцами.
— Спустить трап, дьяволы! — деловито распорядился «сэр Якоб» и, глянув на столпившихся поселенцев, продолжал так же строго, но уже без особой ругани: — Можете бродить в этом чертовом городке, сколько хотите, однако ж помните — «Святая Эулалия» снимается с якоря на рассвете, так что если кто опоздает — ждать не будем, и пропадите вы пропадом!
— Нет, нет, что вы, господин капитан, — загалдели все. — Конечно же, не опоздаем.
— Смотрите, я вас предупредил, — командир судна махнул рукой и, ухмыляясь, добавил: — Здесь, в порту, полно всяких веселых местечек… Девок и детей я бы вам брать с собою не посоветовал. Уж, по крайней мере, не до самой ночи, х-ха!
Хохотнув, капитан Пинеда ущипнул за талию первую попавшуюся девчонку — Аньезу:
— Смотри, красотка, глазками зря не стреляй, иначе…
Не договорив, «сэр Якоб» первым ступил на трап и, сопровождаемый чернявым шкипером и боцманом Гильермо, отправился в город.
— Сперва — на таможню, — на ходу предупредил своих спутников Пинеда. — Уладим все дела, а уж потом можно будет и поразвлечься. Эх, давненько я не посещал кабачок тетушки Розы! Тамошние девки уж, верно, и думать про меня забыли… Кстати, та поселяночка очень даже ничего — сладенькая, как персик, так и тянет попробовать.
— Так кто ж вам мешает, сеньор капитан? — со смехом отозвался боцман. — До Чарльстона еще не так уж и близко.
О чем еще они говорили, Громов уже не слышал — слишком далеко отошли, да и поселенцы галдели, спускаясь на пирс по качающимся доскам. Все улыбались, шутили — еще бы, хоть какое-то развлечение, тем более после столь долгого плавания, одна лишь Аньеза, обернувшись, несмело помахала рукой Мартину Пташке. Махнув в ответ, тот сразу заулыбался, повеселел… правда, сидевший рядом Сильвио сильно ткнул парня локтем в бок:
— Эй, Пташка, ты видел, как боцман запер замок на во-он той дверце?
— Не, не видел, — юноша непонимающе хлопнул глазами.
Головешка скривился:
— Ну и дурак.
— Хватит, — хлопнул его по плечу Громов. — Чего пристал к парню?
— Я про ключи, — оглянувшись по сторонам, Сильвио понизил голос: — У боцмана, на поясе, ключи от корабельного арсенала… Он за той дверью. Вот я и подумал — Пташка мог бы их выкрасть…
— Зачем? — Андрей встрепенулся, раздумывая над словами ссыльного. — Зачем нам кого-то нервировать, внимание привлекать… ключи непременно будут искать, подозрение падет на нас…
— Не-а, не падет, — с неожиданной уверенностью вдруг возразил Мартин. — Если боцман вернется к утру пьяный, как свинья, то, проспавшись, ясно дело, подумает, что потерял ключи в какой-нибудь гнусной портовой таверне.
— Парень прав, — быстро бросил Каменщик. — И боцман наверняка нажрется… Как и все остальные. Неплохой момент, чтоб захватить корабль… правда, если б еще мы умели им управлять.
Головешка громыхнул цепью:
— Во-первых — мы скованы, а во-вторых — даже для такого корабля, как наша «Эулалия», пятерых человек — явно мало. Один на штурвале, один — впередсмотрящий, а с парусами что, только трое управляться будут? Мы даже повернуть не сможем… хоть я теперь и имею представление, как управляться с парусами, но вот рассчитать курс корабля — кто из нас шкипер? Нету? Вот то-то. Не-ет, корабль надо захватить уже в виду берега… даже не корабль — шлюпку. Просто уплыть по-тихому.
— А если догонят?
Ссыльные принялись вполголоса спорить, что-то друг другу доказывая, Громов не слушал их — думал, прекрасно понимая, что Головешка по большому-то счету прав. Захватить корабль это только часть дела, и даже не самая трудная. Допустим, захватили, а дальше? Удастся ли склонить шкипера к сотрудничеству? Да и поселенцы — вряд ли они столь уж безоговорочно поддержат каторжников, людей, поставленных вне закона, даже если и спровоцировать ссору с командой.
Андрей покусал губу — придуманный вместе с Каменщиком план теперь вовсе не казался ему хорошим. Тем не менее другого-то не имелось, и что-то нужно было делать — приход в Чарльстон не сулил ссыльным ничего хорошего. Попробовать сбежать здесь? Так какая разница — Чарльстон или Порт-о-Пренс? В таком случае и в Чарльстоне можно сбежать, еще и предпочтительнее — там все-таки материк, а здесь — остров, и не очень-то большой.
— Мартин, — подумав, позвал молодой человек.
Подросток живо обернулся:
— Да?
— Так что еще говорила девчонка?
— Так я ж рассказал уже, — пожал плечами парнишка. — Она сирота, а дядька ее…
— Ты не про нее, — перебил Громов. — Ты про других говори. Говоришь, двое там — владельцы мельницы. Кто именно, как зовут?
Мартин взъерошил затылок:
— Зовут… ммм… Одного — Рональдо… ой, нет — Ромуальдо, а второго — Симон. Я показал бы, да тут, в толпе, не разобрать было. Но узнать можно обоих легко — держат себя слишком уж важно… и еще их все слушаются.
— Наверное, это люди, обиженные на нынешнюю власть, — задумчиво промолвил Андрей. — Мельницу-то ведь у них отобрали. По суду отобрали или как?
— Да не знаю я, — удивленно моргнув, подросток прищурил глаза от солнца. — Жарко как! Они что, специально нас на самом солнцепеке оставили? Чтоб умирали?
Молодой человек посмотрел в небо и улыбнулся:
— Нет, Мартин, не умрем. Еще совсем немного — и здесь будет тень вон от той горушки. Сильвио! — бывший лейтенант повернул голову к Головешке. — А с чего ты взял, что арсенал именно за той дверью? Крюйт-камера обычно под кормою.
— Что под кормою? — не понял Сильвио.
— Пороховой склад.
— Но я видел, как вахтенные несли туда мушкеты, именно в ту дверь, — Головешка убежденно тряхнул головой, черные глаза его засверкали, как будто до желанного освобождения оставалось уже очень и очень недолго. — И вообще — ключи нам не помешают.
— Пусть так, — согласился Громов. — Однако ж удастся ли нам их выкрасть?
Мартин неожиданно засмеялся, не очень радостно, но достаточно громко, так, что стоявший у трапа вахтенный, обернувшись, погрозил парню кулаком.
— Он выкрадет, — усмехнулся Сильвио. — И тогда, когда скажем. Можешь в этом не сомневаться, Андреас.
Ссыльные дружно замолкли — двое матросов, пройдя мимо них, настежь распахнули в палубе люк, как видно, исполняя приказ капитана проветрить трюмы. Резко пахнуло смрадом и запахом давно не мытых человеческих тел. Громов невольно поежился. Африканские рабы! Бедолаги… Как им в такую жару в душном трюме.
— А эти черные парни нас бы наверняка поддержали, — тихо пробормотал про себя бывший лейтенант.
— Эти-то дикари? — обернувшись, сидевший рядом Сильвио презрительно скривился. — И как ты собрался с ними договариваться? Они и языка-то человеческого не знают, да и не люди вовсе.
Молодой человек отмахнулся — прав Головешка, по большому счету — прав. Люди, не люди — а как договориться-то? Да и — верно — дикари, и кто знает, что у них потом на уме будет? Может, как в старом анекдоте про негритянскую активистку Анджелу Дэвис, которой во время визита в СССР очень понравилась фраза из кинофильма «Чапаев» — «вот с белыми покончим, и настанет счастливая жизнь». Ну или как-то так…
Никакими работами нынче ссыльных никто не тревожил — некому было особо приглядывать — правда, и покормить тоже забыли, да, похоже, никто ничего и не готовил сегодня — с камбуза дым не шел, а исполняющий обязанности кока матросик усвистал вместе со всеми в гавань. Так что бедолаги нынче остались без еды. Хорошо хоть еще вахтенный смилостивился, принес бочонок с теплой водою.
— Не пойму, зачем нас заковали-то? — звякнув цепью, тяжело вздохнул Мартин. — Боятся, что сбежим? Так куда? Я слышал, в каждом порту тому, кто укажет беглых, — особая плата, так?
— Так, так, — потянувшись, протянул сквозь зубы Рамон Каменщик. — И тут так, и в Чарльстоне, да везде. В порт никак нельзя нам — где мы там спрячемся, ничего и никого не зная? Выдадут, схватят — тут и говорить нечего.
— Эх, — мальчишка завистливо скривился, покосившись на храпящего крестьянина, здоровяка Гонсало Санчеса. — Вот кому хорошо, так это Деревенщине — спит себе и в ус не дует.
— И нам бы неплохо поспать, — тихо промолвил Громов. — Кто знает, что еще ночью случится?
— Да! — встрепенувшись, Рамон повернулся к Мартину. — Ты, парень, про ключи не забудь.
Пташка лениво отмахнулся:
— Сделаю. Уж в этом не сомневайтесь.
И такой у него был при этом вид, настолько уверенный, что бывшего лейтенанта как раз и стали тревожить сомнения: а точно ли этот парень — портной?

Громову неожиданно приснилась бывшая жена, голубоглазая блондинка Лена. В белом, расшитом красными гвоздиками платье она сидела за компьютером и, деловито хмурясь, составляла отчет для налоговой, сводя дебет с кредитом. Сам Андрей устроился рядом, на диване, терпеливо дожидаясь ценных указаний супруги — куда-то съездить, кому-то что-то отвезти.
— Ивану Петровичу, из общего отдела, надо заслать, — Лена на миг отвлеклась от клавиатуры и пригладила волосы. — И Тюфяковым.
— Не надо Тюфяковым, — покачал головой молодой человек. — Мы их в ресторан зовем — забыла?
— Ах да, да, в ресторан, — супруга наморщила лоб. — Вспомнила… Пожарники-то к нам в гараж когда явятся?
— А черт их знает, — покосившись на стоявшую над диваном на специальной полочке собственноручно сделанную модель фрегата, Андрей пожал плечами и предложил: — А и нечего их ждать, лучше самим наведаться, вопросы решить.
— Вот-вот, наведайся, милый, — одобрительно кивнув, жена вновь повернулась к компьютеру. — Прямо сейчас и съезди.
— Нет, лучше ближе к вечеру — так им удобнее: уже можно и в кабак, и выпить.
— Вообще-то так, — Лена задумчиво посмотрела на мужа… потом перевела взгляд на фрегат и как-то очень уж мило улыбнулась… как всегда делала, задумав какую-нибудь, с точки зрения Громова — гадость.
Вот и сейчас…
— Милый, ты ведь обещал свой корабль со стены убрать.
— Когда это я обещал? — молодой человек нахмурился, ожидая очередного «наезда» и последующей за этим ссоры, так оно обычно всегда и случалось.
Лена хмыкнула:
— Забыл уже… Я на это место картину повешу, которую мне Николай Николаевич обещал. Между прочим — настоящий Саврасов!
— Кто Саврасов — Николай Николаевич?
— Ой, Громов, не надо, а? Задолбал ты уже своими шутками.
— Я задолбал? — поднявшись с дивана, Андрей скрестил на груди руки. — Саврасов, говоришь… Такой же, как тот поддельный Дега? Помнишь, ты говорила «совсем небольшой эскизик»? И денег в эту разрисованную картонку втюхала — немерено, а потом оказалось…
— Ну ладно, ладно тебе, — примирительно буркнула супруга. — Подумаешь, прогорели тогда. С кем не бывает? А произведения искусства, между прочим — самое лучшее вложение капитала, пора бы знать! Так что здесь, над диваном — Саврасов! Ну милый… тебе что, трудно свой кораблик в спальню перенести?
— Да заставлено все в спальне, сама ж знаешь. А, впрочем, как хочешь, — прекрасно зная, что жену не переспоришь никогда, Андрей махнул рукой. — Переставлю, чего уж.
— Умм! — почмокала губами Лена. — Люблю тебя, милый.
Так она сказала… как и всегда… правда, в холодных голубых глазах этой молодой и красивой женщины никакой любви не было, а был лишь голый расчет. В этом — главное, в этом причина, а вовсе не в корабле — трехмачтовом фрегате под желто-красным испанским флагом с крепостями Кастилии и полосками Арагона. Лучше б было, конечно, флаг заменить на английский или французский… ближе к исторической правде — в XVII веке испанские фрегаты моря не бороздили, а если кто и бороздил, так вовсе не фрегаты, а галеоны, плавучие крепости, исправно везущие в метрополию колониальное золотишко и серебро.

Громов проснулся от шума — на корабль возвращалась команда, вернее, лишь часть ее, во главе с капитаном и шкипером. Не столь уж и пьяная, но вполне навеселе — поднимались по трапу не шатаясь, верно, «сэр Якоб» запретил слишком уж напиваться, ведь уже завтра — в море.
Было не так уж и темно — в черном небе с прорехами звезд ярким брильянтом сверкала красавица луна — капитан, а следом за ним и все прочие с громкими возгласами и смехом поднялись на борт, позади всех шагал боцман… вот оступился, видать, позволил себе гораздо больше других… Метнулась вдоль борта чья-то юркая тень… Андрей глазам своим не поверил — Мартин! И как он только сумел справиться с цепями? Вот молодец, парень — уже крадется обратно.
— Ты как расковался-то? — шепотом осведомился молодой человек.
Пташка хмыкнул:
— А я и не расковывался. Просто у меня руки тонкие. А вот — ключи.
Он протянул глухо звякнувшую связку, которую Громов поспешно сунул под подстилку, прикинув, что завтра же нужно будет обязательно перепрятать — хранить здесь уж слишком опасно — вдруг обыск? Выкраденные ключи, несомненно, стоило перепрятать — вот только куда? Об этом следовало подумать уже прямо сейчас, не обращая внимания на гнусную ругань боцмана, все же обнаружившего пропажу именно сейчас. Видать, не таким уж он был и пьяным.
— Вот дьявол! Разрази вас гром… Педро! Эй, вахтенный. А ну иди сюда живо, да факел с собой прихвати. Там погляди, у трапа… да не ленись, пройдись по всему пирсу, парень, везде поищи.
— А что искать-то, сеньор?
— Ключи, что же еще-то? Эх, выронил где-то… Хорошо, если б здесь… а если в таверне? Теперь уж и не вспомнить — в какой.
Естественно, поиски оказались безрезультатными, впрочем, боцман расстраивался недолго: немного поругался, плюнул да махнул рукой, приказав принести к себе к каморку «тот самый бочонок». С ромом — с чем же еще-то?

Уже на рассвете, как и было приказано капитаном, «Святая Эулалия», отдав швартовы, медленно отвалила от пирса, поймав блиндом свежий утренний бриз.
— Фок-марсель поднять! — командовал капитан. — Грот! Фок! Вымпел — на мачту.
Свистел в свою дудку боцман, просыпаясь, протирали глаза утомленные вчерашним днем поселенцы; освобожденные от цепей ссыльные вместе с матросами забегали по мачтам, честно отрабатывая порцию чечевичной похлебки, коей их все же сподобились накормить.
Покинув гостеприимную гавань, «Санта-Эулалия» отсалютовала крепости холостым выстрелом из кормовой пушки и, подняв все паруса, взяла курс на северо-запад, к материку.
Последний переход, — спустившись по вантам на палубу, думал Громов. Скоро — уже совсем скоро — земля, и вполне можно уйти во Флориду, даже не видя ее, главное держаться строго на запад. Захватить корабль, запереть команду в трюме, спустить на воду баркас — всего и делов-то! Только проделать все это нужно как можно быстрей.
Однако все пошло вовсе не так, как задумали заговорщики. Выйдя из гавани, капитан и боцман устроили на корме навес, где и пили весь день, оглашая палубу молодецким хохотом и громом самых скабрезных ругательств! К полудню оба уже храпели, однако ближе к ночи проснулись с твердым намерением продолжить банкет, чем немедленно воспользовались и матросы, урвав свою долю.
А что им было не пить, когда дул легкий попутный ветер, судно шло вперед на всех парусах и ничто не предвещало бури! Тем более до конечной цели пути, судя по всему, оставалось не так уж и много, что же касаемо возможных пиратов, то испанцы в это время уже не разбойничали, а голландцы, англичане и прочие каперы шедшей под английским флагом «Эулалии» были сейчас не страшны — союзники, чего уж там. Правда, вполне мог встретиться какой-нибудь шальной, действующий на свой страх и риск придурок, типа недоброй памяти капитана Кидда, прославившегося захватом собственно корабля и затем благополучно повешенного, но… Эпоха придурков, как представлял себе Громов, закончилась здесь еще лет пять, а то и десять назад, остались только каперы — пираты официальные, что же касается свободных рыцарей удачи, так те потихоньку покидали Карибское море, перебазируясь в Индийский и Тихий океаны — уж там было чем поживиться, да и простору — немерено.
Андрей скривил губы — да, похоже, все так… Впрочем, очень может быть, капитан Пинеда знал в этих водах каждого пирата и, с кем надо, делился. А по-иному — как?
Конечно, заговорщики выждали бы еще пару деньков — чтоб уж наверняка быть ближе к Флориде, о которой пока не знали ничего, кроме того, что там были испанцы — сторонники короля Филиппа, и где надеялись обрести убежище, и даже хоть какой-то официальный статус… предварительно прихватив с собой все бумаги: пусть местные власти видят — люди пострадали от узурпатора!
Громову вдруг пришла в голову мысль о том, что неплохо было бы выкрасть ключи и от каюты капитана — именно там наверняка хранились все документы на ссыльных. Наверное, Мартину и эта кража ничего бы не стоила — после ночного происшествия Андрей вовсе не сомневался в специфических способностях юноши. Вот и сейчас, присев на минутку передохнуть, молодой человек поискал глазами парня… и не нашел, и повернулся к Сильвио:
— Ты Мартина не видал?
— Пташку? — ухмыльнувшись, Головешка показал рукою. — Да во-он он, у того борта, с этой своей девчонкой… воркует. Не боится, гад, ничего. Хотя всем не до него сейчас.
— Так, может, и нам пора начать? — прислушавшись к разговору, зашептал Каменщик. — Момент-то уж больно удобный.
— Зато до земли далеко, — мрачно сверкнув глазами, Громов тут же осадил подельников. — Нет, еще как минимум пару-тройку дней выждем. А тем временем потолкуем с теми… мельниками — может, что и получится?
— Как скажешь, — пожав плечами, Каменщик привалился к фальшборту спиной, Громов тоже расслабленно вытянул ноги… Как вдруг с правого борта донеслись громкие крики и ругань!
— Ах, ты ж подлый волчонок!
Проспавшийся боцман, углядев «воркующих голубков», немедленно поднялся на ноги и, подобравшись к «подлым прелюбодеям», пустил в дело плеть:
— Вот тебе, вот!
Мартин в ужасе закрыл лицо руками и попытался бежать, да куда там — боцман сбил его с ног кулаком и, подозвав матросов, приказал, кивая заодно и на побледневшую девчонку:
— Этих двоих — на корму, к капитану.
Исполняя приказ, матросы тут же ухватили обоих. Аньеза дернулась, пытаясь вырваться, закричала… треснув, платье ее расползлось по шву, обнажив спину — похоже, гогочущие, словно гуси, матросы сделали это специально.
— Эта девушка — не преступница! — попытался вступиться высокий поселенец в темном кафтане и шляпе. — Есть закон…
Бухх!
Тяжелый кулак боцмана въехал незадачливому заступнику в скулу и тут же, сразу послышался все тот же глумливый хохот:
— На «Святой Эулалии» один закон — слово капитана.
— Помогите! — упираясь, кричала девчонка.
Кто-то из матросов со смехом кинул ее себе на плечо, потащил, поставив на ноги уже на корме, перед грозным Пинедой.
— Преступники доставлены, сэр! — браво доложил боцман. — Болтали промеж собой, шушукались, несмотря на ваш запрет. Видать, замышляли чего-то.
— Замышляли, говоришь? — взглянув на девчонку, капитан нехорошо усмехнулся, мосластое лицо его еще больше вытянулось, в маленьких глазках зажглось похотливое пламя. — Что же, эту красулю я допрошу сам… и если она будет ласкова, может быть, и не скормлю акулам, х-ха!
С этими словами «сэр Якоб», подмигнув, ущипнул Аньезу за щеку… и получил в ответ по щеке!
Хорошо девчонка заехала, звонко, от души. Хозяин «Эулалии» побагровел, глаза его, и без того небольшие, сузились от гнева, губы задрожали:
— Ах ты, сучка! Плетей ей! Нет… в каюту! Я уж там… сам…
— Не-ет! — пришедший в себя юноша, словно кошка, бросился на капитана… и, будучи отброшенным тяжелым ударом прочь, вновь вскочил на ноги, с яростью вырвав из-за пояса ближайшего матроса нож.
Правда, на большее парня не хватило — нож у него тут же выбили тяжелой абордажною саблей, самого же… Нет, больше не били — просто «сэр Якоб» посмотрел на него невидящим взглядом, да приказал:
— Повесить!
— Вы сказали — «повесить», сэр? — придерживая избитого подростка за шиворот, на всякий случай уточнил боцман.
— Да, да, повесить! — с яростью повторил капитан. — Не слышали, что я приказал? Вы тут все что — глухие? А ну-ка, парни, вздерните-ка эту сухопутную мокрицу на нок-рее, думаю, наш добрый король Карл будет этому только рад.
— Есть, сэр!
Дружно рявкнув, матросы потащили бедолагу Мартина к мачте, а кто-то уже и ловко накинул на рей пеньковую петельку…
Тут уж Громов понял, что выжидать больше нельзя.
— Эй, вы, — крикнул он поселенцам. — Так и будете ждать, пока эти разбойники не изнасилуют всех ваших женщин? Или вам — сильным и не старым еще мужикам — не справиться с этим пьяным сбродом? Ну как хотите…
Вращая над головой подхваченной с палубы цепью — расковали да забыли убрать — молодой человек подбежал к мачте, с ходу ударив одного из матросов по загривку все теми же оковами и чувствуя, как позади орет, что есть мочи, Головешка Сильвио.
Бухх!!!
Вот кто-то отбросил в сторону сразу троих…
— Молодец, Деревенщина! — восхищенно завопил Сильвио. — Ну ты и силен, парень… Правда, неповоротлив, словно тысяча слонов.
Сбоку послышался хруст — Деревенщина ухватил уложенную вдоль борта стеньгу, ударил… все как в старой русской сказке: махнет — улочка… переулочек…
— Задержи их, Гонсало! — прокричав, Громов кивнул рукой своим и помчался к заветной дверце, гремя выкраденными Мартином Пташкой цепями.
— На судне бунт, парни! — истошно завопил капитан…
И тут вдруг раздался выстрел — кто-то из поселенцев выстрелил из пистолета… и пуля угодила «сэру Якобу» в глаз!
— Бу-у-унт! — убегая к корме, яростно заорал шкипер. — Бу-у-унт!
Ни о каком повешенье, ни о какой девчонке речь, понятно, уже не шла — поселенцы все же вступили в драку, а ссыльные уже вытаскивали из арсенала мушкеты. Ушлый каменщик Рамон Кареда уже успел сбегать в крюйт-камеру, вернувшись с зарядами — порохом и свинцовыми пулями, аккуратно упакованными в бумажные «патроны»-картузы.
— Однако калибр подходящий, — насыпав на полок затравочный порох, Головешка поудобнее примостил мушкет на балюстраде капитанского мостика…
Бабах!!!
— Эй, у вас что тут? — прибежал озабоченный матрос с носа — там из-за парусов мало что было видно.
— Так вам же уже сказали — бунт, — направив на матросика мушкет, ласково улыбнулся Сильвио. — А ну ручки вверх — и пошел в трюм, живо! Ну что смотришь? Хочешь пулю в живот?
— Не-ет, — матрос затравленно оглянулся.
— Тогда давай прыгай вниз — к неграм… Н-ну!!!
Головешка едва повел стволом, как бедолага проворно скрылся в трюме. Каменщик одобрительно поднял вверх большой палец:
— Давайте их всех туда!
Поселенцы и ссыльные справились с подвыпившей командой бригантины довольно быстро, инцидент не занял и получаса, просто у бунтовщиков оказалось оружие, а у команды, увы, оно имелось сейчас далеко не у всех. Нет, с носа послышался выстрел, даже несколько — пули со смаком пробили парус и унеслись в синее высокое небо.
Видно их, конечно же, не было, но траекторию бывший «сеньор лейтенант» легко себе представил. И тут же вспомнил, что на носу есть два фальконета, если матросики их развернут…
— Рамон, Головешка… и… — Громов огляделся вокруг, прикидывая, кого бы позвать еще, желательно человека сильного, но вместе с тем и проворного, ловкого, не такого, как Гонсало «Деревенщина» Санчес.
— Что вы хотите, сеньор? — по-каталонски осведомился один из переселенцев — высокий мужчина в черном кафтане, несмотря на жару, застегнутый на все пуговицы.
— Там, на носу — еще сопротивляются, — быстро пояснил Андрей. — У них есть фальконеты.
— Понял, — незнакомец кивнул и, обернувшись, подозвал трех парней, возрастом чуть старше Пташки. — Хулио, Альфредо, Комес! Давайте за нами, быстро.
— Подождите, — Громов жестом остановил всех. — Пусть захватят… нет, мушкеты, пожалуй что, тяжелы. Рамон, в арсенале есть пистолеты? Нет… А что есть? Абордажные сабли?! Что ж ты молчал?
— Так их уже расхватали, Андреас, — ухмыльнулся Каменщик. — Впрочем, думаю, для этих парней оружие найдется.
Первый из парней — Хулио — получил пулю в лоб, едва только высунулся из-за мачты. Прогрохотал выстрел, и бедолаге тут же снесло полчерепа, забрызгав палубу мозгами и кровью. На этом-то месиве и поскользнулся Андрей — и весьма вовремя, надо сказать, поскользнулся, иначе б и его мозги тоже растеклись по надраенным почти добела доскам! А так… лишь слышно было, как просвистела над головой пуля.
И следующий выстрел был уже в ответ: громыхнули дуплетом все ж таки притащенный Деревенщиной мушкет и пистолет Симона — так звали того, в черном кафтане. Двое матросов свалились в воду — похоже, никто не выплыл, впрочем, было не до того: оставшаяся часть команды «Святой Эулалии», подбадривая себя громкими воплями, бросилась в рукопашную схватку.
Они не были трусами — среди моряков такового племени в те времена не водилось вовсе! У многих матросов нашлись и ножи, и палаши, и сабли — видать, на носу тоже держали оружие на случай непредвиденных обстоятельств.
Удар! Андрей скрестил клинок с полуголым верзилой в красном платке, да так, что полетели икры. Скрежет… Ненавидяще-яростные взгляды с обеих сторон. Обводка… Еще удар!
Абордажная сабля, конечно, не шпага — здесь не до хитростей, лишь — кто сильнее, быстрей. И все же, «сеньор лейтенант» пытался использовать все уроки, полученные от месье Кавузака, а этот изящный француз зря свой хлеб не ел! Фехтование сродни танцам… значит, надо танцевать с этим верзилой, словно с обворожительно-приятной дамой, к примеру — с той же Эженой или Амалией… Ах, Амалия, Амалия… Впрочем, не до тебя сейчас, милая «куколка», не до тебя…
Удар! Отскок! Поворот — все, как в менуэте… Промахнувшись, соперник озадаченно вытаращил глаза — выпад-то казался ему смертельным, однако нет, не сложилось — Громов увернулся… ну не то чтобы с легкостью необычайной, даже с некоторой долей грации. Все, как в танце… па-па-пам, пам-пам-па… раз-два-три, раз-два-три… На раз — разворот влево, на два — вправо, на три — выпад…
Пам-пам-па…
Есть!!!
Схватившись за пронзенную печень, противник со стоном повалился на палубу… честно говоря, Громову было его нисколько не жаль — честный бой, тут уж выбирать не приходилось.
А вокруг звенели клинки, слышались громкие проклятья и стоны, и все еще — нет-нет — да гремели выстрелы, правда, все реже и реже. Люди убитого капитана явно не ожидали ничего подобного, к тому же часть их была попросту пьяна. Кто-то был сразу убит, кое-кто предпочел сдаться и сидел сейчас в трюме, а вот здесь, на носу, похоже, оставался последний очаг сопротивления, да и тот уже угасал на глазах, особенно после того, когда подобравшийся к фальконету Громов повернул оружие дулом назад, наставив его на матросов… и на своих, конечно же — а как уж тут разберешь, все же перемешались!
— Ложись! — что есть силы рявкнул молодой человек, и все — бунтовщики и матросы — дружно попадали на палубу… что и было надо.
Громов тут же подозвал Деревенщину:
— Гонсало, вяжи морячков. А кто вздумает сопротивляться — бей кулаком по башке.
Одного, особенно прыткого, все же пришлось ударить, остальные вели себя более толерантно и сдержанно, особенно после того, как бывший лейтенант приказал, по возможности, никого больше не убивать.
Не прошло и десяти минут с начала схватки, как все оставшиеся в живых моряки очутились в душном трюме собственного же судна! Вместе с неграми — такая вот ухмылка судьбы.
Громов как-то сам собой выдвинулся в руководители бунта, недаром ведь все ж офицер, пусть и разжалованный, да и в его праве командовать нынче никто не осмеливался сомневаться, даже Симон, которого слушались все переселенцы, и тот не перечил, впрочем, и Андрей тоже не строил из себя Наполеона после Аустерлицкой баталии, отдавая вполне разумные приказы.
В первую очередь позаботились о раненых — как смогли, перевязали, перенесли в тень, затем лейтенант распределил вахты, поставив к штурвалу Деревенщину — «просто держи его прямо, и все» и отправив всех остальных ссыльных спустить часть парусов, чтоб судно не рыскало по волнам, гонимое непонятно куда, непонятно каким ветром.
После этого настало время для мертвых, которых, собрав по всему кораблю, уложили рядом, не разбирая своих и чужих. Симон прочел молитву, все сказали «Аминь», и Громов, сочтя гражданскую панихиду законченной, тут же велел привязать в ногам покойников ядра — а как еще хоронить в океане?
— Пусть земля будет вам пухом, — напутствовал всех набожный переселенец Симон.
Его сотоварищ и компаньон, бывший владелец мельницы, пощупывая едва не свороченную покойным капитаном скулу, лишь качал головой:
— Скорей уж — вода, а не земля. Ну все равно — аминь. Да упокоит их Господь.
Похоронив павших и напоив водой пленных, рабов и раненых, стали думать и об остальных. Как выяснилось сразу же, управлять кораблем из всех собравшихся никто не умел, переселенцы даже как ставить паруса — не знали, тем более не умели обращаться с астролябией и лотом.
— М-да, — уже вечером, расположившись в капитанской каюте, почесал затылок Громов. — Я так и предполагал, что моряков у нас нет. Что ж, хорошо не всех прибили… всегда есть к кому обратиться — вот что значит гуманизм!
— Постойте, сеньор Андреас, — неожиданно возразил Симон…
Сеньор Симон де Охейда, так его звали, был человеком не только набожным, но честным, справедливым и умным. Да-да, тогда было такое время, когда бизнес предпочитали вести честно — глупо, но факт, так вот сеньор Охейда как раз и являлся таким предпринимателем, упертым до крайности и в ущерб себе. Может, именно поэтому он и мельницы своей сукновальной лишился?
— Вы что же, уважаемый сеньор Андреас, хотите обратиться к этим… к команде? — покачав головой, осведомился сей достойный сеньор.
— А у нас нет другого выхода, — развел руками Андрей. — Или кто-нибудь знает, в какой стороне земля?
— Ну-у… — Симон задумался. — К примеру, можно утверждать, что земля — на западе. Там же целый материк!
— Это все знают, — невежливо отмахнулся молодой человек. — Но нам-то не нужен весь материк, нам нужна Флорида, а не Джорджия и не Каролина…
— Почему же не эти…
— Потому что мы все совершили тяжкое преступление, уважаемый господин Охейда! — Громов произнес эти слова громко и веско, словно бы всех собравшихся пригвоздил. — Да-да, преступление, если кто еще не понял. Мы — и вы, господа, в том числе — захватили целый корабль, идущий, между прочим, под английским флагом. Вы полагаете, суд Ее Величества королевы Анны это нам простит? А! Вижу, никто так не думает, что ж, тем лучше — дураков нет. Значит — Флорида! Или какая-нибудь другая испанская колония, все равно, просто Флорида, мне кажется, сейчас куда ближе других.
— Вы предлагаете добраться туда на баркасе, сеньор Андреас?
— Хотел… — Громов усмехнулся, словно бы вспомнил вдруг что-то забавное. — Однако раздумал. У нас же есть корабль!
— Но мы не умеем им управлять!
— Есть тот, кто умеет, — негромко напомнил Андрей.
Бывший владелец сукновальной мельницы растерянно хлопнул глазами:
— Вы хотите договориться… с этими? Я вас правильно понял, сеньор?
— Именно так, — молодой человек улыбнулся. — И мы сделаем это сейчас же, ибо время работает не на нас.
Симон де Охейда недоверчиво покачал головою и посмотрел вдаль, уже подернутую синим вечерним туманом:
— Не думаю, чтоб они помогли нам.
— Помогут, — безапелляционно заявил Громов, все так же улыбаясь, словно здесь, на захваченной «Эулалии» царило безудержное веселье. — Нам ведь не нужен корабль, и живой товар тоже не нужен — все это мы вернем, едва только окажемся у берегов Флориды.
— Но там верные сторонники короля Филиппа!
— А от сторонников короля Карла вы не натерпелись? И вообще — для вас есть какая-то разница — кто король? Если есть — прошу не побрезговать объяснить!
Сказав так, бывший лейтенант скрестил на груди руки и оглядел собравшихся вокруг него поселенцев.
— Вы сами-то что мыслите? Ну вот, к примеру, вы…
Андрей ткнул пальцем в коренастенького мужичка с сединой в усах и бородке.
— Я? — недоуменно поморгал тот.
— Вы, вы… вы за какого короля?
Мужичок беспомощно оглянулся и пожал плечами:
— Я — как все… как старший скажет. А староста у нас — достопочтенный сеньор Охейда. Ведь так?
— Так, так, — с облегчением закивали собравшиеся.
— Так пусть уж все будет, как он решит.
Вот ведь стадо! Громов едва удержался, чтобы не выругаться. Ишь ты, «как старший скажет» — лишь бы самим ничего не решать, не брать на себя ответственность! Сталкивался Андрей с такими людьми еще и в прошлой своей жизни, и весьма часто. И как-то так получалось, что те постоянно жаловались — то начальство плохое, то «пло  тют» мало, то еще что-нибудь. Так вы не работайте там, где вам плохо — открывайте свое дело или уезжайте куда-нибудь, решайтесь — чего зря ныть-то? Да ведь нет, так и будут ныть, друг дружке завидовать да радоваться приходящим от государства подачкам, ибо работать — если это слово здесь уместно употребить — предпочитали именно на государство, а последнему было весьма выгодно иметь столь покорный народ, знающий, правда, одно лишь слово «дай!», и зарабатывать самостоятельно не умеющий. А зачем что-то организовывать, решать, отвечать, когда можно к государственной кормушке присосаться, как клоп… только вот рано или поздно всех клопов — дустом, особенно когда пайки на всех не хватит.
— Сеньор Андреас, вы меня слышите?
— Что? Ах да, да, — Громов внимательно посмотрел на Симона. — Так что вы решили?
— Решили… э… Договаривайтесь! А то вдруг — буря? Лучше уж твердую землицу под ногами иметь, а уж там будь что будет.
— Ну вот и славненько.
Потерев руки, бывший королевский лейтенант махнул своим ссыльным сотоварищам и зашагал к люку.
Сильвио Головешка, Деревенщина Гонсало Санчес и Каменщик Рамон Кареда откровенно радовались — еще бы, никто из них сильно в заварушке не пострадал, если не считать подбитого глаза Головешки да раненой руки Рамона, раненной, впрочем, легко. Если кто и получил больше всех, так это Мартин Пташка, правда, тому хорошо досталось еще до всех столь внезапно произошедших событий — от матросов и покойного капитана Пинеды. К слову сказать, в моральном плане подросток пострадал куда больше, нежели в физическом, — все ж чуть не повесили парня.
— А, кстати, где Мартин? — вдруг озаботился Громов. — Что-то его не видать.
— Да на баке они, — усмехнулся Сильвио. — Воркуют… сам знаешь, с кем.
Андрей ухмыльнулся:
— Понятно. Не рано ему ворковать?
— Ему-то не рано…
— А девчонке?
— Да сейчас такие девки пошли! — сплюнув, вступил в беседу Рамон. — Сплошные бестии: невежливые, бездельные, наглые… не то что в старые времена — тогда совсем другие девушки были, старших уважали, молились да честь свою блюли. А нынешние-то потаскушки…
Громов отмахнулся — не любил он ханжеских разговоров про «девичью честь», в конце концов это для каждой девчонки — ее личное дело, и нечего в чужую жизнь своим фарисейским мурлом лезть!
— Добрый вечер, почтенные господа, — присев, молодой человек издевательски постучался в трюм. — Во-первых, хочу осведомиться, как вам понравился ужин?
— Смотри сам им не подавись, каторжник! — злобно зарычали снизу… Похоже, что это был боцман.
— Ну как хотите, — усмехнувшись, Андрей повел плечом. — Можем вас и вообще не кормить — подыхайте, кому от этого плохо-то?
Приложив палец к губам, он кивнул своим спутникам, и те отошли от люка, встав неподалеку, у мачты.
— Эй, эй! — через пару минут забеспокоились снизу. — Вы здесь еще? Не слушайте старого дурня…
— А мы и не слушаем, — подойдя ближе, Громов погремел засовом и распахнул люк. — Просто вот тут подумали и решили вернуть вам корабль.
С минуту, а то и больше, пленники переваривали услышанную новость и, конечно же, дружно сочли ее за издевательство. Впрочем, кто-то все же осведомился:
— Шутите?
Андрей покачал головой:
— Ничуть. Но для этого вы кое-что должны сделать… Для начала я хотел бы поговорить со шкипером.
Чернявый шкипер оказался весьма любезен и особого зла не держал — в схватке ему выбили зуб, однако же не пристрелили, не проткнули насквозь и не проломили голову, так что, по мнению Громова, моряк имел все основания быть довольным.
— Нам нужно попасть во Флориду, — подведя шкипера к штурвалу, объяснил молодой человек. — Знающих моряков средь нас, как вы давно догадались, нет, но курс — что по звездам, что по солнцу — я лично определить вполне способен, так что менять его не советую. Какой здесь ближайший испанский порт?
— Сан-Агустин, — немного подумав, отозвался шкипер. — Но если мы туда войдем… вы ж говорили, что вернете судно?
— Верну, верну, не сомневайтесь, — Громов похлопал моряка по плечу. — Ближе к гавани мы спустим баркас и свалим.
— Э… кого вы хотите свалить? — не понял сленга шкипер.
— Уйдем, говорю, — но для этого мы должны как можно скорее добраться до… как там его — Сент-Огюстен?
Моряк усмехнулся:
— Так французы говорят. Сан-Агустин — если по-нашему.

Присматривать за шкипером оставили двух подростков из поселенцев, и те, гордые оказанным доверием, радостно заулыбались.
— Ты с той стороны сиди, — приказал Громов. — А ты — там. И, ежели вдруг разбойник что-то задумает — к примеру, сбежать, бросившись в море, или пробраться к трюму — освободить своих — немедленно поднимайте тревогу!
— Хм, разбойник, — уныло пробурчал моряк себе под нос. — Это кто еще разбойник-то?
Андрей, конечно, расслышал сие бурчание, но оставил его без внимания, строго-настрого наказав подросткам глядеть в оба.
Само собой вышло так, что Громов оказался нынче за старшего, и, стало быть, теперь отвечал за всех, в том числе — за пленников, за рабов и за судно тоже. По словам шкипера, до Сан-Агустина еще оставалось два дня — не так уж много, но тем не менее на эти два дня нужно было организовать народ, да и вообще — сообразить, кому и как конкретно вести дела с испанскими властями, к коим, кстати сказать, все поселенцы испытывали законное недоверие — они-то ведь в Южную Каролину плыли. Между прочим — колонию частновладельческую, не государственную, Андрей, правда, не помнил, как звали хозяина, да не особенно-то и интересовался — наверное, какой-нибудь напыщенный, словно индюк, английский лорд.
Теплая южная ночь накрыла «Эулалию» своим ласковым покрывалом, в небе горели звезды, и медная половинка луны висела над бушпритом, словно цепляясь кромкой за черные волны. По совету шкипера — как и всегда, ночью — оставили один блинд, остальные паруса спустили — мало ли? Поскрипывали снасти, и слабый ночной ветерок раздувал оставшийся парус.
— Сеньор Андреас!
Не успел молодой человек открыть дверь в каюту покойного капитана, как сзади подбежал мальчишка, один из тех, кого Громов оставил присматривать за шкипером.
— Что такое? — обернулся Андрей. — Только не говори, что разбойник бросился в море!
— Не, не бросился, — парнишка заулыбался. — Просто велел передать, что мы сейчас идем в беде… боде…
— В бейдевинд, — догадался Громов. — Ну что ж — это понятно.
— И еще сказал, что рано утром надо поменять… что-то поменять надо.
Лейтенант рассмеялся:
— Наверное, галс. Ладно, уж это-то мы сможем. Беги, служи — утром сменим. Да! Там кормовой фонарь… зажги-ка от него свечку.
— Свечку?
— Сейчас… поищу.

Войдя в капитанскую каюту, Громов нашарил на столе подсвечник и, вытащив свечу, отдал подростку. Тот притащил ее обратно уже пылающую, и молодой человек, отпустив парня, внимательно осмотрел помещение, особенно тщательно проверяя всякого рода шкафчики и матрас. Сразу же был обнаружен судовой журнал — собственно, его и искать не пришлось, лежал на самом видном месте, — а кроме того, бронзовый письменный прибор, пара дорогих пистолетов и початый бочонок рома. Никаких документов на ссыльных Андрей не нашел — то ли капитан просто забыл из взять, то ли куда-то задевал… а, может, их и вообще не было, а имелась лишь устная договоренность — поди, теперь, узнай.
Ха! Молодой человек вдруг хлопнул себя по лбу: ну какой же он дурень-то! Судовой журнал! Там же должен быть список пассажиров… а ну-ка, глянем… ага! Вот он.
Пробежав взглядом записи, Громов быстро отыскал и себя, и своих товарищей по несчастью:
«Гонсало Санчес, крестьянин, арендатор земли в Матаро. Причинил увечья хозяину поместья, за что приговорен алькальдом и местным судом к трем годам каторги и десяти годам ссылки… Сильвио Дайвиш, мещанин из Барселоны, бывший домовладелец, приговорен… пять лет каторги и ссылка на… ого! двадцать лет — за кражу серебряной братины из монастыря на горе Монтсеррат».
Андрей ухмыльнулся: вот ведь гад, Головешка! Братину у монахов увел — и как такого не покарать Святой Деве? Ладненько, их дело…
«Рамон Кареда, каменщик…»
Ну этот хоть про себя не врал, действительно — каменщик.
«В течение трех лет во главе многочисленной организованной им шайки тайно похищал цемент и другие материалы со строительства собора Святой Эулалии».
Вот волк! Тут Громов хохотнул, не сдержался — то-то соборы по шестьсот лет строили! Можно и на тысячу лет затянуть, ежели цемент воровать «многочисленными шайками»… Так… а дальше у нас… он сам — Андреас Громахо. И что там? Хо! Растрата казны форта Монтжуик! Ох, ничего ж себе — у них там что, еще и казна была?
Честно говоря, чего бывший сеньор лейтенант никак не ожидал, так это непонятно откуда взявшегося обвинения в казнокрадстве. Хотя… как раз вполне понятно: никакой политики, казнокрад — и точка. Интересно, что Мартину приписали? Оп…
О Мартине Андрей не прочитал ничего — страница в журнале оказалась вырванной. Даже не одна — несколько… то ли в них что-то заворачивали, то ли кто-то хотел что-то скрыть — а зачем? От кого теперь скрывать-то?
В дверь осторожно постучали:
— Сеньор лейтенант? Ты здесь, Андреас?
Громов распахнул дверь:
— Рамон! Да заходи же, не заперто. Чего такой скромный?
— Да думал, мало ли ты не один, а с какой-нибудь поселянкой, — махнув рукой, каменщик уселся за стол. — Знаешь, я ведь только что отсюда парочку выгнал, Пташку с девчонкой — ишь, отыскали себе местечко. Не по чину!
— Интере-е-есно… И что они тут делали? — вспомнив вырванные листы, насторожился молодой человек.
Рамон хмыкнул и поглядел на бочонок:
— Да ничего интересного — целовались просто. Даже друг дружку не лапали… впрочем, может, и дошло б до чего — да я помешал, выгнал. Каюта-то теперь — для тебя, Андреас, ты ж у нас нынче за старшего. А в бочонке-то что?
— В бочонке? Ром, я думаю. Хочешь, так попробуем — стаканы вон, в шкафчике, у двери.
Ром оказался на удивление неплохим, забористым и пахучим — но пах приятно.
— А ничего, — крякнув, похвалил Каменщик. — У покойника капитана губа была не дура. Так ты все же решил — к испанцам?
— Ну а куда? — Громов поставил на стол опустевший стакан. — К англичанам нам, наверное, тоже бы можно — конечно, не в Чарльстон — да ведь до них еще плыть и плыть, а Сан-Агустин — он вот, под боком.
— Поселенцы в Сан-Агустин не хотят, — оглянувшись на дверь, тихо промолвил Кареда. — Слышал, как они промеж собою шушукались. Хотят к англичанам.
— Ха! — Андрей хлопнул себя ладонями по коленкам. — Ну наглецы! Это после всего-то?
— Думаю, они хотят пленных просто убить да выбросить море. А потом все свалить на пиратов. Что ты так смотришь, Андреас? — каменщик ухмыльнулся и пододвинул стакан ближе к бочонку. — Староста их, Охейда, к тебе еще не подходил?
— Нет.
— Ну так подойдет завтра. Выпьем еще? Напоследок?

Староста поселенцев явился с утра и имел с Громовым весьма непростую беседу, в ходе которой Андрею стало многое ясно, и в первую очередь то, что появились серьезные проблемы, которые хотелось бы разрешить как можно более срочно. Поселенцы оказались людьми весьма практичными, и им вовсе не хотелось отдавать корабль, который вполне можно было продать в какой-нибудь гавани. К тому же некий сеньор Ромуальдо с помощниками уже спускался в трюм и тщательно пересчитал чернокожих невольников — на живой товар ушлые переселенцы теперь тоже рассчитывали и каждый желал получить свою долю.
О неграх, кстати, думал и Громов, предполагая, причалив к берегу еще до Сан-Агустина, отпустить их на все четыре стороны, а там — как знают. Гуманист… Однако поселенцы решили иначе: живой товар — живые деньги. Впрочем, с невольниками вопрос был не главным, иное дело — судьба корабля. Продать захваченное судно? Да еще в английских колониях? Не-ет, это не старые пиратские деньки, нынче времена иные, за такие дела запросто вздернуть могут… как того же Кидда!
— У ваших людей, сеньор Охейда, от жадности совсем крышу снесло? — выслушав старосту, язвительно осведомился Андрей.
— Извините… что снесло? — конечно же, собеседник игры слов не понял. — Какую крышу?
— Вы все с ума сошли! — молодой человек попытался изложить свои мысли куда более доходчиво. — На виселицу захотели? Как вы собираетесь продать этот чертов корабль? Кому? Никого здесь не зная.
— Люди говорят, что «Святая Эулалия» — доброе судно, — угрюмо пояснил староста. — И стоит хороших денег. Зачем нам их терять? Здесь, на чужбине, любая медяшка — не лишняя. Тем более, получив свою долю, многие вернулись бы домой.
— Да кто бы против?! — не выдержав, закричал Громов. — Только где вы «Эулалию» продадите-то? Не связывайтесь, говорю вам. А, впрочем…
Что спорить с идиотами, которым привидевшиеся вдруг ни с того ни с сего шальные деньги затмили разум? Ишь, сволочуги — когда чуяли сильную руку, сидели себе тише воды, ниже травы, а тут вдруг почуяли волю. Корабль им… живой товар… А не жирно будет?
Бабах!!!
Снаружи вдруг донесся пушечный выстрел.
Двенадцатифунтовка! — выскакивая из каюты, определил на ходу лейтенант.
— Ну кому тут неймется-то?
Взбежав на корму, Громов обвел гневным взглядом всех, кто там в этот момент был — поселенцев и ссыльных…
— Сеньор Андреас! — Мартин Пташка боязливо показал рукой в море.
Андрей обернулся… И увидел по левому борту фрегат! Трехмачтовый, однодечный, стремительный, как и полагается фрегату. Подняв все паруса, фрегат быстро приближался, и вот уже стал менять курс, разворачиваться бортом…
«Готовится к выстрелу!» — увидев на корме судна испанский флаг, потерянно подумал Громов. Судьба…
— И что нам делать? — подойдя, тихо спросил Охейда. — Это испанский корабль… А мы — под английским флагом. Надо было спустить.
Лейтенант отмахнулся:
— Все равно не помогло бы. Интересно, откуда здесь взялся испанский фрегат? Наверное, охраняет Сан-Агустинскую гавань.
— А ничего нам не надо делать, — щурясь от только что поднявшегося солнца, Андрей посмотрел на чужое судно. — Они дали предупредительный выстрел. Нужно ложиться в дрейф, иначе…
— Что иначе?
— Сорок пушек… По двадцать с каждого борта — нас разнесут в щепки первым же залпом!
— И не уйти?
— А есть достойный по силе ветер? Это слабое трепыхание — не в счет. Да и фрегат слишком уж близок.
По всему выходило — сдаваться, геройствовать Громов вовсе не собирался — кроме пушек, на фрегате обычно еще человек полтораста солдат — опытнейших головорезов королевской морской пехоты. А на «Святой Эулалии» — пятеро ссыльных да два десятка переселенцев… И говорить не о чем. Тем более, кажется, некоторые как раз и собирались в Сан-Агустин — так что уж теперь спорить?
Неожиданно улыбнувшись, Андрей махнул рукою:
— Спускайте блинд! И снимите, наконец, английское знамя.

Глава 9
Весна — лето 1706 г. Сан-Агустин. Флорида
Дежавю

Гастилло Сан-Маркос — крепость Святого Марка, выстроенная еще добрую сотню лет назад для защиты гавани от пиратов, с высоты птичьего полета представляла собой сложенный из светло-серых камней квадрат с ромбовидными бастионами по углам. Вооруженный солидной артиллерией, форт не то чтобы представлял собой совсем уж непреодолимую преграду, однако же делал высадку морского десанта весьма и весьма затруднительной, а потому враги предпочитали обходить город по суше — так делали и французы, и англичане — два года назад губернатор Южной Каролины сжег Сан-Агустин дотла, и с той поры город еще не совсем отстроился, только крепость выглядела как новенькая… то есть как она обычно выглядела еще сто лет назад. Правда, и к ней уже начинали пристраивать стену, соединяя с единственными городскими воротами — все в целях безопасности, помня натиск неуемного английского губернатора.
Именно сюда, в глухие и темные подвалы форта, и поместили всех, снятых с борта «Святой Эулалии» славным фрегатом «Король Филипп», одно название которого не оставляло никаких сомнений в политической направленности местного истеблишмента. Ну конечно же, губернатор Флориды поддерживал Бурбонов! Как и все кастильцы, да — вообще-то! — большинство жителей Испании и ее колоний. Знаменитая «война за Испанское наследство» шла уже давно, и неизвестно было, когда закончится, — вот и укреплялись, как могли, да отстраивали потихонечку сожженный варварами-англосаксами город.
— А здесь много работы, я видел, повсюду строительные леса! — все никак не мог остановиться каменщик Рамон. — Мы могли бы здесь неплохо заработать, да… То есть я хотел сказать — некоторые из нас. Вам, сеньор Андреас, как бывшему лейтенанту и человеку, опытному в военных делах, здесь, несомненно, найдется иное призвание.
— Чего это ты меня на «вы» называешь? — усмехнулся в ответ Громов. — Я ведь разжалован давно. Что же касается призвания — боюсь, оно у нас всех будет теперь одинаковым: бери больше, кидай дальше. Будем копать ров! И, думаю, не за деньги, а в лучшем случае — за еду.
— Вы полагаете, они нам не поверили? — вслед за каменщиком и Мартин Пташка тоже назвал лейтенанта на «вы».
Ну а как же? Он же дворянин… хоть и бывший. Но это — для каталонцев и англичан — бывший, а для кастильцев… Хотя — кто знает? Вон как дело-то обернулось — в крепость всех бросили, а что дальше будет — одному Богу известно.
Свободных казематов на всех бунтовщиков не хватило, и часть пленников, не особенно-то пока разбираясь, засунули к кому попало. Ссыльные, кстати, оказались вместе почти все, кроме здоровяка Гонсало «Деревенщины» Санчеса, что позволяло им сейчас вести душевные разговоры «за жизнь», ругаться и строить планы, в чем не принимал участия только Мартин Пташка — подросток сидел, забившись в самый дальний угол, и грустил, вспоминая, конечно же, Аньезу.
Соседями по темнице у новоявленных узников оказались трое чрезвычайно молчаливых индейцев, не выказывавших никакой охоты к общению, и двое местных забулдыг, распространявших вокруг себя сильный запах мочи и крепкого алкоголя. Эти-то, может, и поболтали бы, да только вот пока в себя, судя по всему, окончательно не пришли — со спокойной совестью задавали храпака, и добудиться их не представлялось никакой возможности — да и нужно ли было?
Головешка Сильвио вдруг с силою хватил по стене кулаком и в очередной раз выругался:
— Что б их всех… Похоже, нам не поверили, а, лейтенант? Иначе б чего здесь держали? Мы ж пострадальцы от узурпаторов, так ведь?
— Не пострадальцы, а пострадавшие, — наставительно заметил Громов. — А узурпатор пока один — самозваный король Карл Габсбург.
— Похоже, и сторонники короля Филиппа к нам отнесутся так же, как и англичане, — вздохнув, Рамон Каменщик тоже постучал по стене и уважительно хмыкнул. — Неплохая здесь кладка, думаю, не всякой пушкой возьмешь. Что и говорить, сделано на совесть.
— Как хоть ты это все видишь-то? — Громов посмотрел в сторону узенького, не пролезть и кошке, оконца под самым потолком, едва пропускавшего призрачный беловато-розовый свет утренней зорьки.
Точно такое же окошко, сколь ему помнилось, было и в казематах крепости Монтжуик, и в том подвале в Калелье… Все повторяется снова — такое вот, как говорят французы, дежавю! Не очень-то хорошее…
— А я и не вижу, — охотно пояснил сотоварищ. — Я по звуку слышу.
Он снова стукнул в стенку:
— Слышали? Добрая кладка, и цемент… очень хороший раствор был, наверное, на яйцах.
— Не, не на яйцах, — Сильвио недоверчиво тряхнул своей темной, чудь кудрявившейся шевелюрой. — Откуда столько яиц взять? Просто в раствор всего, сколько положено, добавляли — песка там и прочего… не пускали налево, как некоторые.
— Это кто это — некоторые? — обиделся Каменщик. — Мы уж внаглую-то не воровали… как те, что сперли монастырскую братину с горы Монтсеррат. Вот нехристи-то — на святое покусились!
Услышав такие слова, Головешка сразу окрысился и вскочил на ноги, больно ударившись головой — потолки-то здесь были низковаты. Не такие, конечно, низкие, как в убогих советских «хрущевках» да «брежневках» (мечты всей жизни для подавляющего большинства нынешних жителей России), но все же и не высокие — приложиться башкой вполне можно было.
— Ты кого нехристем обозвал, черт белобрысый?! На себя бы лучше взглянул — прости господи, главный городской собор — и тот триста лет никак достроить не могут, все крадут, крадут… Вот кто самые настоящие нехристи и есть!
— Помолчал бы!
Каменщик тоже встал в позу, сжав кулаки и слегка склонив голову с видом опытного бойца.
— О, да вы никак подраться собрались? — презрительно сплюнув на пол, усмехнулся Андрей. — Обождите немного, мы сейчас ставки сделаем… в счет будущих великих заработков. Мартин, ты на кого ставишь? Эй, парень, ты там уснул?
Юноша вздрогнул и обернулся:
— А?
— На кого ставишь, спрашиваю. Тут у нас — кулачный бой.
— На Каменщика, — недолго думая, отозвался Мартин. — Десять против одного. Но это если честный бой.
— Что значит — если честный, Пташка чертова? — Сильвио выругался и недовольно посмотрел на парня. — Что ты этим хочешь сказать?
— А то и хочу! — В серо-зеленых глазах подростка отразился невзначай заглянувший в камеру первый солнечный лучик. — Думаешь, я не видел, как ты нож в сапоге припрятал?
— Ах ты ж, сволочь! — с видом оскорбленной невинности Головешка подскочил к парню и схватил его за грудки. — Ты что же, думаешь, я в честной схватке нож в дело пущу…
— Пустишь… Пусти-и-и… Ай…
— Ша! — звонко хлопнул в ладони Громов. — Хватит. А ну живо расползлись все по углам. Живо! Я кому сказал?
Он произнес это грозным и непреклонным тоном человека, привыкшего отдавать приказы, и каторжники не посмели ослушаться, тем более что не так давно признавали своего сотоварища за командира… да и сейчас держали за старшего.
Подчинились. Головешка, правда, пробурчал что-то себе под нос, а потом наступила тишина… прерванная чьим-то пьяным возгласом:
— А мне? Я-то могу ставку сделать, а?
Это произнес один из проснувшихся пьяниц — жилистый, лет за пятьдесят, мужичок, с седой бороденкой, одетый в грязно-серую рубаху и темный бархатный жилет с оторванными пуговицами.
— А ты кто такой есть-то? — удивленно спросил Сильвио. — И за что сидишь?
— Меня зовут Хосе Домингес! — пьяница с гордостью выпрямил плечи. — И в этом городе я не последний человек, клянусь Святой Девой! О-о-о, про старого Хосе вам всякий скажет, нет такого человека, чтоб меня не знал или хоть раз в жизни не обратился ко мне за помощью.
Андрей недоверчиво хмыкнул — впечатления человека благородного новый знакомец явно не производил. Простолюдин, это видно, однако речи ведет хвастливые. С чего бы?
— Да кто ж ты, ответь? — нетерпеливо повторил Головешка.
— Сапожник я… кто ж.
Забулдыга отвечал таким тоном, словно бы являлся не меньше, чем заместителем коменданта форта или уж по крайней мере владельцем нескольких доходных домов и пары мельниц.
— Ах, во-он оно что — сапо-о-ожник. Тот еще маркиз!
— Напрасно смеетесь, — обиделся Хосе. — Без башмаков ходить могут разве что дикари, вон… — он презрительно мотнул головой в сторону индейцев. — Нормальный же человек, хоть ты дворянин, хоть простой горожанин — без башмаков нельзя никак! Босиком только каторжники да нищие ходят, да еще дети малые — так на то они и дети, ага. А сапожников, кроме меня, в городе только трое. Трое! И спросите, кто самый лучший? Старый Хосе!
— Что ж ты тогда здесь сидишь, лучший? — засмеялся Сильвио. — Иль местным офицерам сапоги не нужны?
— Как не нужны? Нужны… А сижу — за дело! — сапожник с гордостью повел плечом.
Головешка хлопнул в ладоши:
— О как! Первый раз вижу человека, который бы признался, что за дело сидит! Обычно все говорят другое.
— А с чего мне юлить? Старый Хосе — человек честный, об этом все знают. Хватанул колодкой жену — так ведь тоже за дело. Чего она… Эх, — старый пьяница уныло махнул рукою. — Говорили мне люди — на индеанке женись, так ведь нет… Сейчас бы жил — в неге, в любви… Не, вообще-то, моя аллигаторша… гм… Трухильдия баба ничего себе, только на расправу скора, а так…
Сей интереснейший рассказ прервали чьи-то послышавшиеся снаружи шаги и скрежет засова. Распахнулась дверь и в камеру заглянул стражник в непонятного цвета мундире, перепоясанном крест-накрест широкими белыми лямками:
— Эй, дядюшка Хосе, ты там не помер еще?
Повернув голову, сапожник довольно осклабился:
— Не. Как, Пабло, сапоги-то не жмут?
— Да не жмут, дядюшка Хосе, — на совесть сработал.
— А! Что я говорил?!
— Тут твоя… как ты ее зовешь — аллигаторша — поесть тебе собрала, так забирай.
В камеру полетел увесистый узелок, ловко пойманный Головешкой. Захлопнулась дверь.
— На вот.
Бунтовщик протянул передачку адресату, и тот, развязав узелок, тут же организовал «поляну», гостеприимно пригласив к столу всех остальных… кроме индейцев — те даже и не повернулись, все так и хранили презрительное молчание. Ну что ж — вам с голоду помирать.
«Аллигаторша» Трухильдия прислала своему благоверному горшок кукурузной каши с мясом и перцем, соленые помидоры, чеснок, пару луковиц и вкуснейшие, обильно напичканные перцем и специями пирожки с луком, мясом и прочим ливером. Да! Еще и кувшинчик вина не забыла.
— Эх, вино-то разбавленное! — охоботив с полкувшина с видом лет триста бродящего в безводной пустыне странника, старый Хосе выругался и сплюнул. — Выходит, не зря бил. Учил уму-разуму.
— Слышь, Хосе, — похрустел пирожком Головешка. — А ты ее вообще — за что приложил-то?
Сапожник наконец оторвался от кувшина:
— Кого?
— Ну жену-то свою, ага.
— Да… в общем, было за что.
Быстренько замяв тему, Хосе безуспешно попытался растолкать своего соседа и, махнув рукой, навалился на кашу, которую ел прямо руками — благо густота консистенции сего питательного продукта это вполне позволяла.
Однако ж насладиться пиром Громову до конца не дали — вновь распахнулась дверь и в камеру заглянул стражник, на этот раз не Пабло, а какой-то усач в синем кафтане с крагами.
— Эй, бунтовщики! — зычно крикнул усатый. — Кто тут у вас за старшего?
— Ну я, — прожевав, обернулся Андрей.
Стражник поманил его пальцем:
— Тогда пошли. Наши господа желают тебя видеть.

И снова ощущение дежавю: длинные гулкие коридоры, факелы, решетки, стража. А вот и крепостной двор, чем-то похожий на площадь Вогезов в Париже: еще б статую короля Людовика, фонтан да деревья. Увы, здесь деревьев не было, лишь зеленела местами уже успевшая выгореть на местном жгучем солнышке травка. Прямо по траве и пошли, пересекли весь двор по диагонали, а затем поднялись по широкой лестнице, что вела на второй этаж, в просторный кабинет с распахнутыми настежь ставнями. Окна, конечно же, выходили во двор, снаружи оставались лишь бойницы да пушки, крепость все ж таки.
За длинным, устланным зеленым сукном столом, под портретом какой-то коронованной особы в парадной золоченой раме, узника дожидались трое, один из которых был священник в длинной, фиолетового цвета сутане, другой — длинный, как верста, военный в белом щегольском мундире с серебряными пуговицами и галунами, и третий — явно штатский — добродушного вида толстяк в камзоле темно-синего бархата и ослепительно-белой сорочке. Этакая сталинская «тройка» для суда над врагами народа — начальник местного отдела НКВД, председатель партбюро, прокурор. Интересно, кто здесь за прокурора? Священник? Вряд ли. Так что же — толстяк?
— Ага, явился! Это тебя прозвали Висельником? — первым как раз и начал беседу толстяк, и теперь он уже не казался Громову таким добродушным.
Сесть узнику не предложили, он так и стоял в углу, а чуть позади — два вооруженных палашами стража.
— Ну? — не дождавшись мгновенного ответа, фальцетом взвизгнул толстяк. — Не желаешь с нами разговаривать? А ты, я вижу, упорный… как те дикари, что сидят здесь уже второй месяц, и скоро, видно, сдохнут, ежели мы их допрежь того не повесим… А, господа?
Толстяк оглянулся на своих коллег, и все трое весело засмеялись, после чего военный, вздернув длинный породистый нос, вновь повернулся к пленнику и вальяжно махнул рукой:
— И что? Ты тоже собрался на что-то жаловаться? Так тут у нас есть алькальд, сеньор де Арадо… и наш священник, почтеннейший отец Маркос, тоже с удовольствием выслушает тебя. Все выслушают, — вояка недобро засмеялся. — Кроме меня! Я — комендант крепости, полковник Мигель д'Аргуэлья-и-Монца не склонен слушать разного рода висельников и авантюристов вроде тебя, подлый английский пес! Ты все услышал? А теперь — говори!
— Я счастлив, почтеннейшие сеньоры, что нынче нахожусь среди вас, — вспомнив уроки месье де Кавузака, молодой человек сделал шаг вперед и поклонился с такой галантностью, какая сделала бы честь любому версальскому щеголю. — Да-да, счастлив! Я и мои друзья жестоко пострадали от произвола узурпатора, этой проклятой самозваной свиньи — эрцгерцога австрийского Карла.
— М-ма-алчать! — чуть заикаясь, внезапно побагровел толстяк. — Не погань своим подлым языком царственную особу!
— Чего ты разорался-то, алькальд, — удивленно обернулся к нему полковник. — Он же Карла имел в виду — самозванца и узурпатора. И вообще — чего ты такой нервный?
Алькальд упрямо набычился и засопел:
— Так-то оно так, но… сегодня он Карла ругает, завтра — Филиппа. Никакого почтения к королям! Так, знаете, до чего можно договориться? Да и речь его… вы что, не чувствуете — он не испанец! Хитрая каталонская свинья.
— А ты что скажешь, святой отец? — комендант форта посмотрел на священника.
— А что я-то? — забеспокоился тот. — Я — как все.
Маленький, тощий, в мешковатой сутане, с каким-то дерганым отечным лицом, отец Маркос напоминал сейчас внезапно вызванного к доске двоечника, не знающего урок. Впрочем, судя по стилю общения, сия троица являлась давно сложившимся коллективом, спаянным, быть может, совместными пьянками, а скорее всего — хищениями казенных средств. А что? От метрополии далеко — при известном уме и наглости многое можно себе позволить, лишь бы только не зарываться.
— Еще раз повторяю — я и мои товарищи пострадали от режима узурпатора Карла, — веско напомнил Андрей.
— А ваш корабль? — снова взвизгнул алькальд. — Вы ведь под английским флагом шли.
— Просто снять не успели. А корабль мы захватили и шли в Сан-Агустин, надеясь обрести там покой и защиту.
— И почему мы должны верить твоим словам? — помолчав, осведомился полковник. — Есть рапорт капитана «Короля Филиппа» — это наш фрегат, — в нем все конкретно указано: шхуна-бриг «Санта Эулалия», каталонское, под английским флагом, в трюмах — черные африканские рабы. Куда их везли, догадаться нетрудно — конечно же в Каролину! Ну или в Виргинию, все равно — к англичанам. А что у вас там в пути приключилась свара — так это часто бывает. Просто не поделили будущие барыши.
— Но есть же судовой журнал! — в отчаянии выкрикнул Громов. — Вы записи-то смотрели?
Комендант крепости повернулся к алькальду:
— Да! Судовой журнал. Что там?
— Ж-журнал? — опять начал заикаться толстяк. — Д-да м-мои люди его и не смотрели. 3-зачем? П-просто некогда было. Ну с-сам подумай, Мигель, — как раз п-подвернулся п-покупатель — чего было тянуть? Смотреть там какие-то журналы… Мы с-сразу судно и продали, а не п-продали бы, так п-потом т-такой п-подходящий случай м-можно и целый год ждать!
— Ага, — полковник хмуро склонил голову — Громову показалось, что он вот-вот проткнет своим носом стол. — Значит, журнала никто не читал. И что теперь прикажете с ним делать? Верить всяким бродягам я вовсе не склонен.
— Да зачем им верить, Мигель?!
— Однако и казнить их было бы не совсем справедливо.
— Не нужно никого казнить, друзья мои! — в разговор неожиданно вступил священник. — Зачем казнить?
— Так что ж, отпустить? — не сдавался злюка алькальд. — Может, еще и денег им дать, так сказать — компенсацию?!
Отец Маркос покачал головой, посмотрев на своего собеседника с укоризной:
— Не надо ни отпускать, ни казнить. Что у нас, в форте да в городе работы мало? Ров надо копать — надо! А еще ворота ремонтировать, достраивать стену…
— Южный бастион неплохо бы починить, — обрадованно поддакнул полковник. — Ты что молчишь, алькальд?
Толстяк задумчиво скривился и вдруг улыбнулся:
— В городе работы хватит. Люди отстраиваются… да и я б свой домик расширил.
— Ну вот все и решили!
Облегченно потерев руки, сеньор д'Аргуэлья перевел взгляд на узника:
— Слышал? Так своим каторжникам и передай. Работать, работать, работать! Отрабатывать, так сказать, свой хлеб… пока до сезона дождей — а там поглядим на ваше поведение. Да! Не пытайтесь бежать — пристрелят, да, собственно, и некуда — со всех сторон болота да непроходимые заросли. Аллигаторы, змеи, немирные дикари индейцы. В общем, ты меня понял, Андреас Висельник?
Громов хмуро кивнул:
— Вполне.
— Тогда не смею больше задерживать. Стража!

И вот уже третью неделю подряд узники рыли крепостной ров, точнее сказать — углубляли старый, и работа была поистине каторжная — после трудового дня бедолаги просто валились с ног. Слава богу, хоть первые кровавые мозоли от лопат и кирок сошли, на их месте появились кожные уплотнения, стягивающие руку словно перчаткой. На рву трудились все — и ссыльные, и поселенцы — естественно, кроме детей и женщин, этим нашли другую работу — плетение циновок и камышовых крыш. Несколько дней назад Громов заметил невдалеке чернявого шкипера и — чуть ближе — старосту Симона. Оба, как и все, с киркою в руках, полуголые, загорелые, словно индейцы, из которых в камере остался один — самый молодой и выносливый — оба его сотоварища умерли и теперь были закопаны бог знает где, а скорее — просто выброшены в море или в ближайшее болото — аллигаторам на обед.
Вообще, насколько представлял себе Андрей, такое отношение к индейцам было для испанцев не характерно. В отличие от тех же англичан, в большинстве своем — протестантов, добрые католики испанцы дикарей не выживали и не презирали, а наоборот, охотно с ними роднились — кто ж откажется взять в дом красивую, покладистую и трудолюбивую индеанку-жену? Особенно это касалось племенной знати, давно уже ассимилировавшейся с завоевателями и ныне составляющих с ним одну и ту же касту — креолов. Испанцы индейцев за людей признавали, однако только католиков — каковыми все местные и являлись, а вот те индейцы, что содержались в крепости, по всей вероятности, были пришлыми, и даже — закоренелыми язычниками, по крайней мере, Громов не видел, чтоб кто-то из них молился Христу или Святой Деве. Наверное, отсюда и отношение.
Еще остававшийся в живых парень — на вид чуть постарше Пташки — выглядел как настоящий дикарь, истинное дитя природы. В одной набедренной повязке, грязный, с гривой спутанных, давно не мытых волос и тощей, покрытой затейливой татуировкою грудью, индеец сторонился всех и со всеми был одинаково презрительно холоден. Ни с кем не разговаривал — особенно после смерти своих — быть может, просто не понимал языка, и почти ничего не ел… впрочем, особых разносолов для узников в крепости предусмотрено не было — так, вяленая рыбка, вода, бобовая похлебка, да еще то, что принесут сердобольные местные жители — а они приносили, и часто, в особенности по праздникам, в дни каких-нибудь многочисленных католических святых, когда, после мессы, многие приходили хоть как-то помочь несчастным. О, сколько красивых женщин было среди этих добрых людей! Креолки с нежно-золотистою кожей, смуглые метиски с огромными черными глазами, даже служанки мулатки в смешных белых фартуках. Особенно щедро перепадало Пташке — что и понятно, приятный на лицо подросток выглядел куда несчастнее других, да и отощал… впрочем, как и все остальные. Мало того, от постоянного тяжелого и нудного труда даже у Громова наступало какое-то отупение. Все окружающее постепенно переставало быть интересным, ни о чем не хотелось думать и уж тем более говорить — только получить ближе к вечеру очередную пайку баланды и провалиться в тяжелый и быстрый сон.
И так — изо дня в день… вот уже три недели, и выход из всего это было один — неизбежная смерть от непосильного труда и истощения. Ах, Сан-Агустин, Сан-Агустин, кто ж знал, что столь милый, окруженный пальмами городок с сахарно-белыми пляжами, станет для бунтовщиков маленьким испанским ГУЛАГом.
Местные надзиратели не давали спуску никому — откуда только таких сволочей и набрали? Особенно выделялся один, по имени, точнее — по кличке «дон Рамонес». Рамонес, да, это была фамилия, а вот аристократической приставкой «дон» тут явно не пахло, он и на «кабальеро»-то не тянул, этот убогий, с низким приплюснутым лбом и квадратной челюстью неандерталец. Сам метис, он почему-то патологически ненавидел индейцев, видать, не мог чего-то простить то ли матери, то ли отцу — кто там из его родителей был индейцем, да и могла ли быть мать у столь злобного и чрезвычайно жестокого типа, словно бы явившегося в гуманный и просвещенный восемнадцатый век из каких-то непостижимо дремучих времен. Кроме всего прочего, говорили, что Рамонес очень любит купаться, причем заплывает всегда далеко, невзирая на возможных акул.
— Динозавр он, а не дон Рамонес, — как-то сплюнул себе под ноги Громов, увидев, как надсмотрщик в очередной раз истязает индейца — того самого парня, соседа по каземату.
Андрей очень не любил, когда обижают своих… а этот юный индеец… его Громов уже тоже считал своим, как некоторые, ничтоже сумняшеся, считают своей хозяйскую мебель в съемной квартире. Да, мебель — именно так все индейца и воспринимали: ни с кем не общается, вообще почти никогда не говорит, исключая — «да» — «нет», и то с каким-то странным акцентом, что и понятно — дикарь, никакого человеческого языка не знает. И все же, это была своя, привычная, мебель, а Громову бы, например, не понравилось, если б какой-то гад стал пинать его письменный стол… а уж тем более — автомобильчик. Тут никому б не понравилось, впрочем — индеец на авто не тянул, так, скамейка или старая тумбочка — стоит себе в уголке, вроде бы никому не нужна, а выбросить жалко.
— Ты подлая индейская свинья! — сбив бедолагу ногой на самое дно рва, надсмотрщик прыгнул туда следом и принялся энергично работать плетью. — Вот тебе, вот, получай!
Так вышло, что Громов работал на этом участке один — доделывал начатое. Всех остальных, включая и зачем-то явившегося сюда индейца, отвели к противоположной стене — рыть отводку, а потому никаких свидетелей истязания не было, кроме равнодушного ко всему и утомленного, словно мул, бывшего лейтенанта, которого вряд ли стоило принимать в расчет.
Ввух!!!
Сразу же полетела кровь, горячие капли попали на плечо работавшему рядом Громову, и тот сделал пару шагов в сторону…
— На, сучье отродье, на!
Молодой человек скосил глаза… А ведь, похоже, «дон Рамонес» вскоре забьет бедолагу насмерть. Или выбьет глаз… Да-да, похоже, он того и хочет, ишь как умело действует своей плетью — что и говорить, виртуоз.
Что-то мелькнуло. Словно смуглая молния. Громов застыл, увидев, как валявшийся в глине и казавшийся навсегда сломленным молодой дикарь, с неожиданной быстротою и силой кинулся на своего истязателя, схватив его за горло.
Захрипев, надсмотрщик выхватил из-за пояса нож… и тут же упал навзничь с размозженною в кровь головою!
— Ну вот как-то так, — опустив кирку, задумчиво пробормотал лейтенант. — Осталось теперь уяснить, что нам дальше делать. Наверное, остается одно — бежать. Если б еще знать — куда.
— Я знаю — куда, — обернувшись, тихо промолвил индеец. — Но пока еще рано, сэр.
— А-а-а, умеешь говорить? — Громов издевательски ухмыльнулся и ахнул — парень-то произнес свои слова по-английски.
— Ты сказал — рано, — перешел на тот же язык Андрей. — Хотя какая разница? Вот это тело, кажется, я его…
— Его можно закопать. Прямо здесь, в глину. Но могут потом найти…
— Потом что-нибудь да придумаем, — махнул рукой Громов. — Давай живо бери лопату!
Пожалуй, даже строителям Беломоро-Балтийского канала не снилась такая производительность труда! Сообщники — теперь уж так — работали, как два экскаватора, успев до заката солнца не только закопать тело, но и перевыполнить норму раза в полтора.
— Ого! — подошедший прораб (по совместительству старший надзиратель) сдвинул на затылок шляпу. — Вот это наработали, молодцы! Небось хотите получить сегодня лишнюю миску похлебки. Сегодня бобовая, я знаю, Висельник, ты ее любишь. И получишь, не будь я Педро Лопес!
Захохотав, прораб смачно зевнул и, почесав толстый живот, осведомился:
— Вы этого самозваного дона, случайно, не видели? Сюда он не приходил?
— Не-ет, не-ет, — помотал головой Громов. — Но я слыхал, как кто-то, в обед еще, говорил, будто дон Рамонес собрался сегодня купаться. Погодка-то как раз для него — говорят, он такую жару любит.
— Купаться, значит, ушел, бездельник! — сеньор Лопес с остервенением сплюнул себе под ноги, тем самым выражая свое возмущение и презрение — «Неандертальца», как и всякого из слишком уж жестоких людей, никто из «коллег» не любил и не жаловал. Боялись — да, но не приятельствовали.
— Мог бы и отпроситься, хотя б для приличия, — потянувшись, буркнул прораб. — Купальщик хренов, чтоб его там акулы сожрали. Но вы, работнички! Поднимайтесь да живо пошли. Уж будет вам сегодня похлебка — я обещаю!
— Спасибо, любезнейший сеньор Лопес, — со всей возможной искренностью поблагодарил молодой человек.
Выбравшись изо рва, «каналоармейцы» — как еще в начале работ прозвал копателей рва Громов — зашагали вслед за надзирателем, невольно любуясь сверкающим белым песком, пальмами и синим, прозрачным до невозможности небом. Слава богу, Лопес шел быстро и не оглядываясь — товарищам по несчастью выпала хорошая возможность поговорить, чем немедленно воспользовался вдруг воспрянувший духом Андрей, ни капельки не сожалевший о случайном убийстве надсмотрщика. Ну и не убил бы, что тогда? Выбил бы тот мальчишке глаз или насмерть забил? Что же касается трупа, то тут надо было думать. А пока — первый-то раунд выигран, по крайней мере до завтра «дона Рамонеса» никто не будет искать… тем более он же ушел купаться.
Молодой человек приложил руку к глазам: в море и в самом деле кто-то купался, какой-то отчаянный пловец — заплыл далеко, дальше, чем стоявшее на рейде судно, судя по парусному вооружению — шхуна или шебека… водоизмещением чуть поменьше, нежели недоброй памяти «Эулалия».
— А нам везет! — указав рукой на пловца, Громов, понизив голос, все так же по-английски продолжил: — Ты сказал — рано бежать, так?
— Так, — парнишка и сейчас не отличался многословием.
— Тогда объясни — почему рано? — не отставал Андрей.
— Осенью сюда придут воины моего племени, немного — разведчики, отправившиеся на поиски свободной земли. Вот с ними мы может уйти, — индеец неожиданно улыбнулся. — Если доживем.
— Люблю я хорошую добрую шутку! — осклабился молодой человек. — Особенно — из уст молчунов.
— Мы все не протянем и месяца, — безразлично, просто констатируя факт, промолвил дикарь. — Все погибнем во рву. До осени нам не дожить, нет.
Громов задумался: вообще-то индеец был прав — сейчас все чувствовали себя на последнем дыхании, и насколько еще этого дыхания хватит — вопрос. Скорее всего, весьма и весьма ненадолго. Теперь, когда появилась надежда, нужно было срочно что-то придумать, как-то продержаться… как?
— Откуда ты так хорошо знаешь английский?
— Два года я провел в приюте, в Чарльзтауне.
Название города юноша произнес твердо, на английский манер — «Чарльзтаун», а не «Чарльстон», как иногда говорили французы или испанцы.
Андрей хмыкнул:
— Нахватался, значит, хороших манер.
— Потом убежал оттуда — отомстить за свою мать, Синюю Тучку. Там же, в Чарльзтауне, ее и сожгли, как ведьму.
— Ого! Твоя матушка умела колдовать? Впрочем, извини — сочувствую, — молодой человек тяжело вздохнул, вспомнив Бьянку. — Так за мать-то ты отомстил?
— Отомстил, — парень скрипнул зубами. — Однако не всем, кое-кому удалось уйти… Потому я и хочу бежать… вместе с вами. Один я до осени не продержусь, а вы… вы очень умный и рассудительный, сэр, — я давно это заметил.
— Чего ж раньше-то играл в молчанку? — похвала парня пришлась бывшему лейтенанту по вкусу, что он и не старался скрывать. — Почему раньше не подошел?
— Раньше были живы старшие, — тихо пояснил индеец. — Черный Койот и Желтые Брови… они совсем недавно отправились в края вечной охоты… и звали меня с собой.
— А ты не захотел?
— Мне все равно… было. Но вот сейчас… Тем более нужно довести месть до конца!
Андрей покачал головой:
— Да-а-а… еще как-нибудь отсюда выбраться. А до того момента — не сдохнуть.
— Теперь не сдохнем! — уверенно отозвался подросток. — Вы что-нибудь придумаете, сэр.
— Мне бы твою уверенность, парень!
А он не такой уж и молчун, — глядя на своего собеседника, вдруг подумал Громов. Да и с чего быть молчуном молодому парню? Это все выдумки бледнолицых, молодые индейцы любят поболтать ничуть не меньше своих белых сверстников, просто вынуждены сдерживаться под воздействием племенных традиций, но вот когда за этими традициями совсем некому проследить, то…
— Камни, — подойдя к старым крепостным воротам, лейтенант посмотрел на карниз. — Скоро обвалятся к черту.
— Что-что? — тотчас же повернулся к нему Лопес, прораб. — Что ты сказал про камни? Что-нибудь понимаешь в кладке?
— А как же, — улыбнулся молодой человек. — Я ведь когда-то клал… да у нас в каземате почти одни каменщики, так уж случилось.
Старший надсмотрщик радостно потер руки:
— Так-так, каменщики, значит. Что ж раньше-то молчали?
— Так никто ж не спрашивал, почтенный сеньор.

Лопес не обманул: на это раз в камере Громова все наелись от пуза. Другое дело, что процесс этот особо-то никого не радовал — ну поели досыта, дальше что? Завтра — и послезавтра, и каждый день — снова тупой одуряющий труд, выход из которого один — гибель. Особенно остро это ощущал Мартин Пташка, парень совсем уже выбился их сил, ел очень мало, и уже даже не ходил — передвигался, глядя в одну точку невидящим, давно потухшим взглядом. Всем остальным было все равно, лишь вот только сейчас Андрей попробовал расшевелить бедолагу, шутя напомнив про юную красавицу Аньезу.
— Аньеза, да… — подросток мечтательно улыбнулся. — Мы обязательно встретимся с нею, я знаю…
— Ну вот, это уже дело!
— На том свете… там…
— Тьфу ты, господи, — Громов махнул рукой. — Ладно, поговорим с тобой завтра. Рамон! — он повернулся к соседу. — Ты ведь у нас, кажется, каменщик?
— Ну да, — безразлично отозвался тот. — Каменщик, так и есть.
— Так ты работу-то свою не забыл? Нет? Так, думаю, завтра вспомнишь. А заодно обучишь и нас, хватит уже во рву ковыряться.

Ночью, неожиданно проснувшись, молодой человек сел, привалившись спиною к стене каземата, и принялся размышлять о будущем — а подумать нынче было над чем. Полная луна заглядывала краем в оконце, и желтый мерцающий свет ее отражался в широко распахнутых глазах молодого индейца. Парень недвижно лежал на спине и, кажется…
— Эй, эй, — шепотом позвал Андрей. — Ты там не умер?
— Нет, — скосив глаза, юноша улыбнулся. — Нет.
— Ну слава богу, — Громов облегченно перевел дух и спросил: — Слушай, а тебя как звать-то?
— Саланко, — так же тихо отозвался индеец и, немного помолчав, пояснил: — По-вашему значит — «Грозовая Туча, из которой вот-вот пойдет дождь»… Нет! Не совсем так… ммм… «хлынет ливень»! — так гораздо лучше.
— Конечно, лучше, — согласно кивнул лейтенант. — Ну что, мистер Грозовая Туча, давай-ка спать. Как у нас говорят — утро вечера мудренее.
Утром, перед работами, надсмотрщик-прораб Лопес отвел Громова в сторону:
— Ну где твои каменщики?
— Так все, — Андрей обвел рукою всех своих сотоварищей по неволе, включая молодого индейца.
— И этот, что ли? — подозрительно посмотрев на Саланко, надсмотрщик покачал головой и перевел взгляд на едва стоявшего на ногах Мартина Пташку. — Про этого доходягу я вообще молчу.
— Мы справимся с любой работой, почтеннейший сеньор Лопес, — слегка поклонившись, лейтенант прижал руку к сердцу. — Только поручите!
Прораб задумался, глядя, как другие надсмотрщики, щелкая кнутами, повели оборванную толпу изможденных узников в ров, где уже скончалось от непосильного труда около дюжины человек, а сколько умрет еще, сказать не мог бы никто. Наверняка — немало.
— Ладно, — оглянувшись, Лопес указал пальцем на ворота и обвалившийся фриз. — Вот вам первая задача — сделаете, а там поглядим.
— Сделаем, — незаметно подмигнув своим, спокойно заверил молодой человек. — Только нам нужен раствор, кирпичи, инструменты…
— Да, я знаю, у нас есть кое-что… — прораб махнул рукою. — Идем.
— Я только возьму с собой своего помощника… очень хорошего каменщика, досточтимый сеньор.
Они вернулись примерно через полчаса, оба узника толкали перед собою по тачке с инструментами, большим жестяным корытом и мешками с необходимыми для раствора ингредиентами.
— Деревенщина, и ты, Сильвио, будете возить песок и щебень, — тут же распорядился Рамон Кареда. — Работа тяжелая, но к обеду мы вас сменим. Все остальные — месить раствор и класть кладку. Просто будете мне помогать, а заодно — учиться. Но перво-наперво нам надо разрушить все, что тут еще держится.
— Разрушим!
Поплевав на руки, Громов схватился за кирку и энергично принялся за дело. Рядом встал Рамон, остальные оттаскивали камни и осколки кирпичей, складывая их аккуратно кучей неподалеку — вдруг, да пригодятся еще. Потом, под мудрым руководством Каменщика, принялись замешивать в корыте раствор, а уже после полудня наступила очередь делать кладку.
— Не так, не так, — покрикивал Рамон на горе-помощничков. — Ровней, по отвесу клади.
Старший надсмотрщик Лопес ошивался неподалеку, у караулки, о чем-то болтая с солдатами и время от времени кидая подозрительные взгляды на новую бригаду. Пару раз он даже подошел, посмотрел, выругался, но ближе к вечеру резко подобрел, глядя на красивую и крепкую с виду кладку.
— Вот это дело! Ну-у-у… Сегодня же доложу о вас сеньору коменданту.
Последнего долго ждать не пришлось — длинноносый граф д'Аргуэлья выехал из крепости почти сразу же после разговора Громова с прорабом и, придерживая коня, оглянулся, посмотрев на ворота. Брови его тут же взлетели вверх, к треуголке с плюмажем.
— Ого! Черт побери, неплохо! Чья работа?
— Вот их, — пальцем показал Лопес. — Специально их выбирал, дон комендант, и, думаю, не ошибся.
— Вижу, что не ошибся, — граф благосклонно кивнул и, полюбовавшись пылающим оранжевым золотом закатом, задумчиво скривил губы. — Это хорошо, что у нас теперь есть каменщики. Надо строить стену — от города и до крепости. Думаю, лишней она не будет, лишь бы до сезона дождей управиться.
— Управимся, господин полковник! Клянусь Святой Девой Гваделупской — управимся, — вытянувшись, словно новобранец, доложил прораб.
Эти его слова весьма не понравились Громову, вовсе не имевшего намерений торопиться и вкалывать, как отмороженные на все головы комсомольцы двадцатых годов… или зэки тридцатых.
Уже ночью, перед сном, он так и сказал всем — тянуть как можно дольше.
— Иначе, парни, не имело никакого смысла заводиться с кладкою — какая разница, где сдохнуть — на стене или во рву.
— Лопес будет торопить, — сквозь зубы промолвил Рамон.
Андрей хлопнул в ладоши:
— А ты не торопись! Нам-то спешить некуда. Или качество, или скорость — тебе ль не знать?
— А он и знает, — растянувшись на рисовой соломе, неожиданно ухмыльнулся Сильвио. — Еще б не знать — триста лет собор строят, х-ха! А этой-то стены нам лет на сто хватит.
— Если плетками вперед не погонят, — мрачно добавил каменщик.
Индеец Саланко, Деревенщина Гонсало и Мартин Пташка в беседу не вмешивались — Деревенщина давно уже храпел, индеец вообще никогда не лез с разговорами, а вот Пташка… Похоже, тот вообще не мог прийти в себя и, отвернувшись, лежал с открытыми глазами, уставившись взглядом в стену. Конечно, работа каменщика была куда легче, нежели труд землекопа, однако это касалось здоровых молодых мужчин или хотя бы выносливого, как и все первобытные люди, индейца, но вовсе не такого субтильного юноши, как Мартин, чахнувшего буквально на глазах. Он даже перестал вспоминать Аньезу, что было совсем уж плохим знаком. С подозрением поглядывал на подростка и прораб Лопес, неоднократно уже порывавшийся отправить «бездельника» обратно в ров — «пусть там подыхает, здесь от него все равно никакого толку». Пока удавалось хоть как-то прикрывать парня, но с каждым днем делать это становилось все труднее, и нужно было срочно что-то решать. А что?
— Да ничего тут не придумаешь, — как-то в разговоре откровенно заявил Рамон. — Видать, суждено ему помереть, и тут уж что скажешь? Не наша воля, но Господа.
Каменщик набожно перекрестился и, сплюнув, исподлобья взглянул на Громова.
— А ты что о нем так печешься-то?
— Да не знаю, — молодой человек пожал плечами, он и в самом деле не знал, что сказать. — Наверно, просто привык, привязался. Да и жалко его.
— Добрый ты человек, Андреас, — тихо посмеялся Кареда. — Это только Господь да Святая Дева могут всех жалеть, а мы с тобой просто люди. О себя надо думать, о себе!
Наверное, Каменщик был прав, если рассуждать с точки зрения гламурно-пошлой идеологии «не дай себе засохнуть» и «бери от жизни все». Правда, это все же больше не к «хомо сапиенсам» относится, к животным больше, человек от зверя все же тем и отличается, что имеет потребность кому-то бескорыстно помогать, делать добро, даже подчас и совершенно незнакомым людям.
А Мартина Громов все же считал своим, сколько с ним уже вместе — и во время тяжелого плавания, и во время бунта, и здесь… Да, парень сейчас не выдержал, сломался — так что же, бросить его на произвол судьбы? Пусть помирает, «человек человеку — волк».
Андрей совершенно не знал сейчас, что предпринять, чем помочь Мартину, — а парень явно нуждался в помощи, — не знал, и от этого на душе у молодого человека почему-то скребли кошки.
А утром подросток просто сел на кирпичи, выпустив из рук лопату, которой должен был размешивать раствор, и сидел так, тупо уставившись в одну точку и не обращая внимания ни на что. Хорошо хоть никого из солдат или надсмотрщиков поблизости в этот момент не оказалось — все они собрались толпой у ворот и дружно приветствовали господина полковника, явившегося в крепость в сопровождении своей очаровательной супруги. Оба ехали верхом, хотя от города до крепости и было совсем ничего, однако же высокий статус обязывал. Белое, с красными шелковыми вставками, платье графини д'Аргуэльи хорошо сочеталось с вороной лошадью — такой вот контраст. Издали показавшаяся Громову очаровательной девушкой, вблизи графиня оказалась не столь уж и юной — лет тридцать, а то и чуть больше, по здешним нравам — вполне солидная матрона, хранительница семьи и едва ли не бабушка. Стройная, с черными вьющимися волосами и аристократически бледным лицом, тщательно охраняемым от солнца под широкополой шляпой, женщина не торопясь ехала вслед за мужем, с любопытством поглядывая на узников. Глаза ее — кажется, темно-шоколадные или черные, чуть вытянутые к вискам, наводили на мысль о капельке местной индейской крови, впрочем, в испанских колониях это вовсе не выглядело моветоном… в отличие от колоний английских.
Красивая и надменная — так бы определил графиню Андрей, как и все, бросивший работу ради приветствий и почтительных поклонов. Даже Мартин — и тот, похоже, наконец-то проявил хоть какую-то заинтересованность, и причиной тому явилась… нет, не красавица графиня, явно староватая для подростка, а… все та же Аньеза, вместе с другими слугами — чернокожими и белыми — идущая вслед за лошадью своей новой хозяйки. Аньеза… Да, она выглядела, как служанка, которой и была: выбивающиеся из-под какого-то дурацкого апельсинового цвета чепца соломенно-золотистые вьющиеся волосы, скромное темное платье с передником, простенькие сандалии на ногах. Никаких украшений… разве что сияющие глаза… и улыбка, озарившая исхудавшее личико, едва только девушка заметила Мартина — а парень, вскочив на ноги, давно уже махал ей рукой.
— Какой миленький, — графиня приняла приветствия юноши на свой счет и даже придержала лошадь, скосив глаза на подбежавшего Лопеса. — Неужели этот бедный мальчик — бунтовщик?
— О, еще какой, донна Кьяра!
— Вот как? — графиня перевела взгляд на Мартина. — А ты сам что скажешь? Язык проглотил? Что ты так смотришь?
— Ваше платье, мадам…
— А что с моим платьем? — Донна Кьяора недовольно поджала губы.
— Оно чуть-чуть… так, слегка… устарело, — облизав губы, промолвил юноша.
— Ах, устарело?! — Темные глаза матроны сузились, и без того бледные щеки еще больше побелели от гнева. — Нет, ну каков нахал…
— Он не нахал, он портной, госпожа, — выступив вперед, учтиво поклонился Громов. — Парень из Барселоны и знает толк в нарядах и тканях. Думаю, он много чего мог бы вам подсказать. И даже пошить.
— Портной?! — Лицо графини вдруг озарилось радостью. — Ах, вон оно что… И как же тебя зовут?
— Мартин, госпожа графиня.
— Можешь звать меня — донна Кьяра, — милостиво улыбнувшись, обворожительно-царственная супруга коменданта форта Сан-Маркос томно взмахнула рукой. — Сегодня же я велю доставить тебя в наш дом. Скажу мужу. А ты готовься… Мартин… Надо же, такой юный — и портной. Из Европы! О наконец-то я утру нос всем своим подругам… особам весьма завистливым, надо сказать.
Графиня хлестнула изящной плетью коня, нагоняя мужа, а Мартин все так и стоял, все смотрел ей вслед… на Аньезу. Девчонка даже обернулась, несмело помахала рукой…
— Ну вот, — Громов хлопнул парня по плечу. — Вижу, наконец-то ты ожил.
— Аньеза, — с мечтательно улыбкой прошептал юноша. — Неужто Господь даст нам свидеться?
— Даст, даст, — расхохотался Андрей. — Только не Господь, а господин комендант… вернее — его супруга. Ты и в самом деле хороший портной, Мартин?
— Так, кое-что умею.
— А ну что встали? Работайте! — прервал разговор вернувшийся от ворот Лопес и, посмотрев на Пташку, добавил: — А ты завтра утром явишься в дом сеньора графа! Не сам, конечно, явишься — тебя отведут. Фу! — надсмотрщик неожиданно скривился. — Ну и запашина от вас! Ты, парень, утром смоешь пот в море. Смотри осторожнее, этого придурка Рамонеса, похоже, все ж таки сожрала акула! А я ведь его сколько раз предупреждал.
— И что, тело не нашли? — с видимым безразличием спросил Громов.
Лопес с презрением отмахнулся:
— Да и не искали особо. Кому надо-то? Этот Рамонес, он ведь бобылем жил, да и многим здесь надоел — недобрый, драчливый, злопамятный. Нельзя таким быть, нет!

Попрощавшись со всеми, Мартин ушел утром, точнее сказать — увели. Один из свободных от несения службы солдат отвел подростка сначала к морю, а потом — в дом господина полковника. С тех пор парня в крепости и не видели, и Андрей искренне за него радовался. Кто на что учился! Чем месить раствор в грязном корыте, так лучше уж помахивать иглой, перешивая наряд для красавицы графини… к тому же еще и Аньеза под боком, глядишь, скоро и до свадьбы дело дойдет — в те времена браки устраивались рано. А что? Получить благословение графини да открыть мастерскую — по мнению Громова, Мартин на это был способен вполне.
Нынче же следовало думать о себе и своих напарниках-каменщиках, не забывая и о Саланко — именно с его помощью узники и надеялись бежать, а как еще-то? Пробраться на какой-нибудь корабль — бред, еще только хуже будет, да и не возьмет никто за просто так, без оплаты, капитаны ведь тоже не дураки. Выдадут… и горожане — выдадут, все они вполне искренне ненавидели «английских собак» (было за что!), тем более — за беглых полагалась солидная премия. Так что надежда была лишь на индейцев-маскогов, именно так «Грозовая Туча» Саланко именовал свое племя, англичане же называли их «крик» — «ручей» или «люди ручья». Как понял Андрей, соплеменники юного индейца жили на юге Каролины, на берегах какой-то небольшой реки или ручья, потому англичане так их и прозвали. Около двух десятков селений, родовых становищ, из которых главные роды — касита, ковета, куса и кусабо, Грозовая Туча принадлежал к последним. Что же касается здешних, флоридских, индейцев — Саланко называл их тимукуа и майяими — то те считали маскогов врагами. И не зря — маскоги частенько помогали английским колонистам в набегах на ту же благодатную Флориду, кстати, и сам юный индеец угодил в плен во время подобного набега.
Значит — Каролина. Колония, когда-то подаренная королем Англии Карлом Вторым нескольким пэрам. Кому именно Каролина, еще не разделившаяся официально на Северную и Южную — принадлежала сейчас, Громов не знал, и у Саланко не спрашивал, справедливо полагая, что ненужной информацией голову забивать нечего. Гораздо больше лейтенанта сейчас интересовало другое — ну убегут с маскогами — а дальше что? Да, конечно, в столице Каролины Чарльстоне — «Городе короля Карла» — беглецов никто не знал, и, наверное, можно было бы выдать себя за кого угодно — телеграф, слава богу, еще не изобрели, и вряд ли из Барселоны хоть что-нибудь сообщили, тем более матросы со «Святой Эулалии» — те, кто еще жив — ныне ударно трудятся на рытье рва и вряд ли скоро окажутся в Каролине.
— Да, черт с ней, пускай Каролина, — махнул рукой Каменщик Рамон. — Какая разница — где? Другого-то выхода у нас все равно нет… А в Чарльстоне мы хотя бы будем свободными и что-нибудь придумаем — для начала можно и дома строить по договору — опыт у вас всех теперь есть.
Головешка Сильвио махнул рукой:
— Согласен — Каролина!
— А я бы домой вернуться хотел, в Матаро, — неожиданно промолвил Деревенщина Гонсало. — Землю б свою вернул, крестьянствовал… Женился бы.
И столько в его голосе было неожиданной щемящей грусти — вот уж никто не ожидал! — что Громов закусил губу. В конце концов, и сам-то он хотел бы вернуться. А Чарльстон — это порт, куда, насколько помнил Андрей, не так уж и редко заходит один кораблик… под названием «Барон Рохо»…
— Кстати, насчет дома, — усмехнувшись, лейтенант повысил голос. — Думаю, твоя идея, Гонсало, не так уж и несбыточна. Мы все сможем вернуться домой… я имею в виду Барселону, Матаро и что-то там еще… Да, сможем! И, полагаю, гораздо быстрее, чем вы все себе представляете — война ведь не будет длиться вечно.
— Да, но король Карл… Это ж от его имени нас всех осудили и выслали!
Андрей покачал головой:
— Однако королю Филиппу Бурбону мы ничего плохого не сделали. Наоборот, от конкурента его пострадали.
— Так ты, Андреас, думаешь, что Филипп Анжуйский…
— Он вполне может стать королем для всей Испании, — перебил Громов Головешку. — Если откажется от будущих претензий на французский трон, удовлетворившись только испанским. Это устроит всех — англичан, голландцев, пруссаков. Да так и случится, попомните мои слова!
С минуту узники сидели молча, обдумывая услышанное, и тишину вновь прервал сиплый бас Деревенщины:
— Так что же? Выходит, мы все же можем и домой вернуться?
— Можем, — не колеблясь, заверил Андрей. — Не сейчас, конечно, а лет эдак через пять. Сначала до Чарльстона доберемся, а там поглядим.

Недели через полторы после этого разговора «бригаду каменщиков» бросили на ремонт бастиона: неожиданно обвалился проход в угловую башню, пришлось срочно восстанавливать, опять же — под мудрым руководством опытного в подобных делах Рамона Кареды. Здесь, в бастионе, за работниками никто не следил — куда ж они из крепости денутся-то? Справедливости ради надо сказать, что и на строительстве стены контроль за людьми Кареды и Громова тоже был ослаблен: кроме этой бригады там трудились и другие, и во множестве — приглядывать было за кем, а «старые каменщики» уже зарекомендовали себя в лице прораба Лопеса и крепостного начальства, да и вообще считались надежными. Может, даже и потому, что каким-то образом за них замолвил словечко Мартин Пташка, ныне личный портной самой графини, донны Кьяры д'Аргуэльи?
Так оно все было иль нет, однако ж на ремонте провала (чтоб впредь не проваливался) приятели особо не ухайдакивались — вдали-то от чужих глаз! Правда, и не бездельничали особо — что-то делать все равно было нужно, Громов, к примеру — работая киркою, расширял проход, да так, что, нанеся очередной удар, едва не провалился в какую-то неожиданно разверзшуюся яму, зияющую холодной чернотой.
— Ого! — испуганно вскрикнул Головешка Сильвио. — Это что же, вход в ад?
— Вход-то вход, — опытный строитель Рамон сразу же заинтересовался ямой. — Но сдается мне — вовсе не в ад. И, скорее, это вовсе не вход, а выход.
— А ну-ка, поглядим! Сильвио, держи факел повыше…
Двумя ударами расширив проход, лейтенант спрыгнул в яму и, протянув руку, взял у Головешки факел…
— Господи… — гулко прозвучал его взволнованный голос. — А здесь и правда — вход в ад, клянусь всеми святыми!
— Что там такое? Что? — ремонтники заинтересованно вытянули шеи.
— Сами смотрите… вон…
В небольшой тесной каморке, на выстланном серым камнем полу, обнявшись, лежали два скелета! Да-да, именно так — обнявшись, сжимая друг друга в объятиях…
— Вон оно что… вот, значит… — прошептал Рамон. — Я слышал про это от Лопеса, но не верил.
— Да что ты слышал-то?!
— Это прелюбодеи, любовники, — Каменщик сглотнул слюну и перекрестился. — Женатый мужчина и замужняя женщина. Их поймали и замуровали здесь, в бастионе… Господи, они так и умерли, обнявшись.
— Выходит, сильно любили друг друга, — протянул Андрей. — Что ж, пусть земля им…
— А там, дальше — подземный ход, — всмотревшись, Головешка потянулся за факелом. — Поглядим? Слазим?
— Давай один, и быстрее, — подумав, распорядился Громов. — А мы тут, ежели что, прикроем. Лезь!
Посланец вернулся минут через десять, выбрался в каземат, к скелетам, и неожиданно улыбнулся:
— Ход ведет в рощицу, а за нею — море! Я видел это, видел… Вполне можно пролезть!
— Хорошо, — лейтенант задумчиво почесал бородку. — Может, этот ход нам и сгодится. Вот что, давайте-ка мы его немножечко завалим да сделаем кладку в полкирпича… вот так…
Узники едва успели управиться, как в каземат спустился Лопес. Полюбовался на обнявшиеся скелеты, перекрестился, да, покачав головой, протянул:
— Да-а-а… Вот ведь не повезло бедолагам. Ну что вы, закончили?
— Да уже почти.
— Быстрей поднимайтесь. Андреас, и ты, Кареда… Сеньор комендант желает вас видеть.
Пока шли, каменщики втихомолку переглядывались, недоумевая — зачем они понадобились графу?
Шаги гулко отдавались под мрачными сводами узкого полутемного коридора, а вот впереди блеснул солнечный свет. Вслед за своим сопровождающим узники пересекли двор с выгоревшей бурой травою и поднялись по знакомой лестнице на второй этаж, в рабочий кабинет господина полковника.
Комендант встретил арестантов довольно милостиво, даже кивнул на скамью у дальней стены, после чего без всяких обиняков сказал:
— С завтрашнего дня будете работать в городе. Я хочу выстроить флигель для гостей — вот и займетесь, а впоследствии… впоследствии, думаю, будут и другие заказы. Надеюсь, справитесь.
— Не беспокойтесь, господин полковник, — встав, поклонился Громов. — Нам бы только всей своей бригадой… сработались ведь уже, да.
Граф махнул рукой:
— Берите, кого хотите. Только не больше полдюжины человек — работы в крепости тоже ведь не должны останавливаться.
— Думаю, мы справимся и впятером, господин полковник!
— Тем лучше. Завтра с утра можете приступать. Вас проводят.

Сан-Агустин представлял собой совсем небольшой городок с населением, наверное, тысяч пять-семь, а то и того меньше. Выстроенный из белого камня собор на главной площади был виден издалека, а звон его колоколов, как горделиво шутили горожане, слышала вся Флорида, что походило на правду, если учесть, что, кроме Сан-Агустина никаких других городов в этой местности не имелось.
Двухэтажный особняк графа д'Аргуэльи располагался недалеко от Соборной площади, на широкой, утопающей в зелени авениде Сан-Кристобаль, где, кроме самого коменданта, селились и другие важные лица, в том числе — и алькальд, сеньор Хулио де Арадо, дородная супруга которого — Аркадия де Арадо — соперничала с донной Кьярой во всем — от нарядов до устройства ассамблей-собраний, на которых, увы, приглашались всегда одни и те же — ибо кого было еще звать, не простолюдинов же?
Обычно по пятницам дамы давали балы, чаще — по очереди, но иногда — ввиду обострявшегося по тем или иным мотивам соперничества — и каждая по себе, назло подруге переманивая наиболее почетных гостей. С развлечениями в городке было негусто, кроме ассамблей и балов, пожалуй что, и ничего не имелось, если не считать соборных праздников и захода какого-нибудь большого судна. В общем, жили у всех на виду, скучно.
Неглубокий котлован под флигель хозяйские рабы выкопали еще раньше в тенистой глубине обширного сада, так что «бригаде Громова и Кареды» оставалось только залить фундамент, да, помолясь, возводить само здание, чем и занялись вскоре каменщики. Первое время их каждое утро сопровождала пара солдат из форта, а затем пленники стали передвигаться по городу самостоятельно, на правах бесконвойных. Бежать тут было некуда, кругом одни болота, ядовитые змеи с аллигаторами да дикари-индейцы. Правда и той куцей свободы, что вдруг у них появилась, узники не видали давно, чему, конечно же, радовались, тем более что и кормили их теперь не так, как в крепости, — обедали строители здесь же, в саду, в летней кухне, где их частенько навещал Мартин, одевавшийся ныне как настоящий денди: настоящие, с пряжками, башмаки, короткие штаны с чулками и красный, поверх белой сорочки, камзол с медными, начищенными до нестерпимого блеска пуговицами.
— Ну-ну, парень, — посмеивался Головешка. — И много ты нашил платьев своей хозяйке?
Юноша при этих словах отмахивался и почему-то краснел… и Громов догадывался — почему. Даже, когда Пташка пожаловался на то, что здесь очень трудно хоть чем-то помочь Аньезе, утешил:
— Ну не такая уж и страшная та графиня Кьяра.
— Не страшная? — подросток покусал губу. — Да, она красивая! Но очень жестокая, коварная и злая. Все слуги от нее плачут, а про Аньезу я и не говорю… Эта змея самолично лупит ее за любую провинность! Впрочем, лупила и до меня…
— Мартин! — босоногий слуга-негр, подбежав, прервал беседу на самом интересном месте. — Хозяйка зовет тебя срочно. Беги со всех ног, нынче она что-то особенно злая. Да не туда, не туда беги, не в дом! Она ждет тебя рядом, в беседке.
Беседка располагалась в глубине сада, рядом с прудом, откуда строители, с разрешения хозяина дома, таскали воду для приготовления раствора. Вот Громов как раз за водой и отправился, прихватив с собой две большие кадки — его была очередь… только вот до пруда не дошел — заинтересовался донесшимися из беседки голосами.
— Ах, милый Мартин, поцелуй же меня скорей, ну… быстрее… Теперь развяжи платье… погладь мне спинку… да, да… У нас нынче мало времени — дражайший супруг мой вот-вот должен вернуться… Раздевайся! Ну что ты стоишь? Вы что сегодня, все сговорились? Привратник еле двигается, эта дурочка Аньеза — тоже… Представляешь, сегодня едва не опрокинула на меня кофейник… пришлось приказать ее высечь… сейчас и будут сечь, мы с тобой полюбуемся, да? Что ты так смотришь — глазенки вылезут… — Голос графини вдруг зазвучал по-другому — вовсе не нежно, а язвительно и зло. — Думаешь, я не видела, как вы целовались? Там, в барбарисовых кустах… Что? Не так? Ах ты…
Раздался звук пощечины, затем чей-то стон…
— Дорогая, ты где? А, здесь, в беседке. Я иду уже, иду…
Громов обернулся и замер — по боковой аллее, улыбаясь и поигрывая пижонской тростью, быстро шагал сам полковник, граф! Муж вернулся нежданно… Молодой человек просто не успел ничего предпринять… а вот графиня, похоже, успела!
— Ай. Ай… спасите меня, о, супруг мой! Этот испорченный мальчишка… он видел меня голой… да и сейчас смотрит… я просто хотела примерить платье, а он…

Глава 10
Лето 1706 г. Сан-Агустин
На краю света

Граф д'Аргуэлья едва не сломал об Пташку свою пижонскую трость! Да ведь и сломал бы, кабы не вмешался Громов. Андрей просто вошел в беседку, кашлянул — полуголая Кьяра тотчас же завизжала, прикрыв руками грудь… впрочем, не совсем поспешно: хорошую ядреную грудь чего закрывать-то?
— Что? Кто? — в ярости обернулся полковник. — А ну прочь отсюда, прочь!
— Сеньор комендант, я бы хотел уточнить насчет флигеля…
— К черту флигель!
— Но дело такое, что не терпит отлагательств. А этого мальчишку вы еще успеете наказать.
— Он прав, прав, милый, — натянув платье на грудь, закивала графиня. — Сходи, посмотри… А с этим… — она перевела взгляд на бледного, словно полотно, парня. — Я прикажу слугам запереть его в каретном сарае.
— Да, пусть запрут, — полковник махнул тростью. — А уж после подумаем, что с ним делать. Так что неладное с флигелем? — он грозно повернулся к Андрею. — Что не так?
Чуть поклонившись, Громов отвечал с большим достоинством, как и положено всякому уважающему себя профессионалу, неважно, каменщик ты или лейтенант:
— Видите ли, в чем дело, сеньор, я слышал, что ваш сосед алькальд вознамерился выстроить точно такой же флигель…
— Что-о?!
— Или небольшую пристроечку. Но почти как у вас.
— Негодяй! — граф хватанул тростью по витой деревянной колонне, поддерживающей крышу беседки.
— Да это не он негодяй, милый, — всплеснула руками донна Кьяра. — Это все его женушка, толстуха Аркадия! Все нас переплюнуть хочет.
— Вот-вот. Я бы вам посоветовал просто несколько по-другому выставить окна и крышу.
Молодой человек покивал головой, искоса поглядывая на несчастного, избитого в кровь, Мартина, и совершенно не представляя сейчас, как помочь парню:
— Советовать он еще будет! — осадил комендант. — Кто ты такой, чтобы мне советовать? Хотя… пошли-ка, взглянем. Ну Аркадия… Ну алькальд! Погляди-и-им, погляди-им, однако…
— Зря ты, милый, им про наш флигель рассказывал.
— Ничего! Посмотрим еще, где они найдут каменщиков! Поглядим!

Буквально через пару дней поглядеть пришлось всем. Только не на флигель — тот еще не построили, — а на двух «прелюбодеев» — Мартина и Аньезу, коих, раздев, вымазали медом, а потом, вываляв в перьях, привязали к длинным шестам да пронесли через весь город на радость неизбалованным развлечениями жителям.
— Говорят, они занимались «этим» у Святого Источника, и тем самым осквернили его! — шептались кумушки.
— А еще этот вот парень втерся в доверие к жене сеньора полковника, а затем напал на нее!
— Неужели напал?
— Да-да-да! Уже сорвал с несчастной графини платье, и не подоспей вовремя полковник… Ой, что бы было бы!
— О, святая заступница Гваделупская! Ну и времена наступили.
— Ну и молодежь!
После устроенного шоу юных «прелюбодеев», осквернивших Источник, по приказу коменданта бросили в глухой подвал форта Сан-Маркос и там же замуровали заживо. Как когда-то. В назидание всем.
Тем самым хитрый полковник (а, скорее, здесь не обошлось без его коварной супруги, донны Кьяры) отвлекал внимание досужих сплетников от своей семьи, направляя его совсем в иную сторону, а также создавал себе имидж неутомимого стража святой католической веры, чему был несказанно рад отец Маркос, хотя прелюбодеяние — не столь уж и страшный грех с точки зрения католицизма, в последнее время вполне снисходительно относившегося ко многим людским слабостям. Вот пуритане — эти да, эти вполне могли и обвалять в пуху, и замуровать, и даже сжечь на костре… для католиков же это не характерно, однако ж вот прокатило…
Громову было жаль Мартина и, особенно, Аньезу, и он всю ночь думал, как помочь несчастным, вполне понимая, что время для помощи весьма и весьма ограничено. Влюбленных замуровали в том самом каземате, где сто лет назад уже приняли романтическую смерть подобного рода узники, скелеты которых не так давно нашли «каменщики».
Сколько могут продержаться узники без еды и питья? Очень и очень недолго, молодой человек хорошо себе представлял, что у него, вне всяких сомнений, есть еще сутки, даже может быть — двое. И за это время нужно было попытаться вызволить угодивших в смертельную ловушку бедолаг либо через местное начальство, либо иным — насильственным — способом; по дороге к особняку полковника д'Аргуэльи Андрей как раз и прикидывал — каким.
А погода стояла чудесная: облизывая искрящийся белый песок, томно шуршали синие волны, ласково слепило глаза солнце, да и прозрачно-голубое небо сияло так, что все вокруг казалось ультрамариновым, немножко даже нереальным, радостным. И пляж, и форт Сан-Маркос, и похожий на игрушечный город с белыми, под красными крышами, домиками и изысканно-вычурным собором.
По случаю дня очередного святого как раз звякнул колокол, и копавшие ров — уже совсем немного осталось! — узники тотчас же прекратили работу, разогнув натруженные спины для крестного знамения и молитвы. Среди этих оборванных бедолаг Громов давно уже не видел переселенцев — видать, как-то договорились, выкупились, — а ныне краем глаза отметил боцмана и шкипера с «Эулалии», коих давно уже не воспринимал как врагов и даже как-то при случае передал кое-что из продуктов. Оба моряка сильно похудели: хотя чернявый шкипер и раньше-то не отличался дородностью, но боцман Гильермо совсем спал с лица, и брыластые щеки его уныло повисли, словно проткнутый вязальной спицей мяч.
— Ишь, таращатся, — Головешка Сильвио оглянулся и покачал головой. — Представляю, как они нас ненавидят!
— И совершенно напрасно! — вскользь заметил Андрей. — Сами во всем виноваты… правда, люди обычно склонны всегда винить в своих собственноручно устроенных бедах других… ну или злодейку-судьбу — в крайнем случае.
— Эти уж точно нас виноватят! — хохотнул Рамон. — Глянь, как вызверились.
Громов снова оглянулся:
— Да нет, парни, вовсе не на нас они смотрят, а мимо — в гавань. Во-он на тот изящный кораблик, судя по парусному вооружению — бриг. Гляньте-ка, он ничем не хуже «Эулалии», даже лучше — выглядит-то как новый.
— Просто надраен как следует, — щурясь от солнца, хмыкнул Головешка. — Согласен, в силу — добрый корабль. И идет уверенно, видать, не первый раз здесь. Ха, парни! — Сильвио вдруг понизил голос и заговорщически подмигнул. — А вот такой бы захватить, да… куда угодно.
— Ага, можно подумать, что кто-то из нас умеет им управлять. «Эулалию» вспомни — много мы на ней наплавали?
— Да шучу я, шучу.
Отмахнувшись, Сильвио рассерженно прибавил шагу и, обогнав всех, остановился дожидаться на пригорке. Узкое, смуглое почти до черноты, лицо его неожиданно вытянулось:
— А что это там за суета у дальнего бастиона? Смотрите — целая толпа собралась. Наверное, не туда ров выкопали… или не так. Ну да — во-он идут с лопатами…
— Н-да-а-а, — обернувшись, нехорошо прищурился Громов. Какие-то смутные сомнения вдруг одолели его… и не очень-то захотелось возвращаться вечером в крепость.
— Там — тот, — подойдя, тихо сказал Саланко. — Неужели нашли, откопали? Я сбегаю, проверю, сэр?
— Проверишь?
— Ну да. Я — лучший охотник маскогов! Будьте уверены, сэр, никто меня не заметит.
— Что ж — беги, — подумав, молодой человек махнул рукой, и юный индеец, свернув с тропинки, тотчас же растворился в зарослях.
— Эко ловко! — прищелкнул языком Каменщик. — Куда это он, друг Андреас, не скажешь?
— Так, проверить кое-что, — Андрей задумчиво почесал подбородок. — Побриться б неплохо бы… и мне, да и вам тоже. И приодеться. А то выглядим, как каторжники!
— Так мы и есть каторжники! — засмеялся Сильвио. — Ой… давно хочу тебя спросить, дружище Андреас! Откуда ты знаешь язык краснокожих дьяволов?
— Я и не знаю, — сворачивая на тенистую авениду Сан-Кристобаль, Громов пожал плечами.
— А как же ты разговаривал с нашим дикарем?
Тут уж расхохотался Рамон:
— Эй, Головешка, проснись! Это был английский.
— Английский? — узник хлопнул себя ладонями по коленкам. — Хотите сказать, что дикареныш умеет на нем разговаривать?
— Умеет, — улыбнулся Андрей. — И значительно лучше нас.
С минуту они шагали молча, и лишь у самых ворот особняка сеньора полковника Рамон взял Громова за локоть и тихо спросил:
— Насчет одежды и бритья — ты серьезно?
— Более чем.
— Поясни!
— Давай чуть позже, пока же… хоть кто-то из нас должен выглядеть прилично… пусть даже пару человек. Надо раздобыть бритву!
— Ладно, — внимательно посмотрев на Громова, протянул Каменщик. — Мы начнем работать, а ты ищи одежку и бритву.
Кивнув, молодой человек свернул на боковую аллею и, обойдя злополучную беседку, зашагал к дому, проникнуть в который особого труда не составило — дверь черного хода оказалась распахнутой настежь. Да и кого здесь было бояться — в полном слуг доме самого коменданта?!
Сделав несколько шагов по пыльному коридору, Андрей вышел в просторный холл и замер, прислушиваясь. Со второго этажа, куда вела широкая мраморная лестница, доносились веселые крики играющих детей… ага, вот двое пострелят лет шести-семи с радостными воплями спустились по лестнице вниз и выбежали на улицу. Пожилая негритянка в сером суконном платье — по всей видимости, нянька или бонна — едва поспевала за детьми.
Слава богу, ушли… Громов хотел было подняться наверх, но, услышав чьи-то шаги, спрятался за портьерой, пропуская дородную индеанку с большой плетеной корзиной, полной белья. По всей видимости, там, куда она шла, находились какие-то хозяйственные помещения, вполне возможно — гардеробная, что и было нужно. Рассудив таким образом, лейтенант прошмыгнул вслед за прачкой, оказавшись в просторной комнате с большим зеркалом на стене и бронзовой, наполненной водою с лепестками роз ванной.
Поставив корзину на небольшой столик слева от зеркала, прачка выложила оттуда белье, аккуратной стопочкой сложив его в просторном резном шкафу из крепкого дуба, после чего, что-то себе под нос напевая, ушла, захлопнув за собой дверь.
Томившийся за углом шкафа Громов давно уже увидел лежащую на золоченой полке под зеркалом бритву и кусок зольного мыла. Оставалось только лишь это все прихватить да поискать одежду.
Андрей подошел к зеркалу, откуда на него глянул весьма подозрительного вида бродяга, оборванец с длинной нечесаной шевелюрой… впрочем, можно было сказать и по-другому — загорелый мускулистый мачо! Да-да… и так можно было сказать, вполне… Интересно, понравился бы он в таком виде Бьянке? Владе — уж точно понравился бы. Ах, Бяьнка, Бьянка… Господи — да не приснилось ли все это?
— Что это ты тут делаешь, а?
Позади выстрелом прозвучал требовательный женский голос, а в зеркале отразилась красавица: стройная, лет тридцати пяти, дама, с бледным, обрамленным иссиня-черными волосами лицом и большими, цвета крепкого чая, глазами, к которым так шло шелестяще-сверкающее муаровое платье цвета морской волны, оставляющее открытыми нежные сахарно-белые плечи.
— Что я делаю? Бреюсь, донна Кьяра, — намылив щеки, нагло отозвался Громов. — Просто надоело все время ходить, как клошар. Да и перед вами стыдно.
— А я вот сейчас кликну слуг, — женщина усмехнулась, впрочем, никого звать явно не торопилась, иначе давно бы позвала.
— О, донна Кьяра! Быть может, вы разрешите мне закончить свой туалет?
Побрив левую щеку, лейтенант приступил к правой, стараясь не делать резких движений — бритье опасной бритвой процедура весьма деликатная, требующая определенной сноровки и вовсе не терпящая никакой спешки. Можно полщеки отхватить — запросто!
— Ах… ты, значит, пришел только побриться… — тихо произнесла донна Кьяра… — Ну-ну… Лжешь!
— Конечно, лгу, — промокнув лицо найденной тут же салфеткой, молодой человек обернулся, встретившись взглядом с пылающими очами графини…
И больше не нужно было никаких слов…
Сделав шаг вперед, Громов обнял красавицу за плечи и крепко поцеловал в губы. Донна Кьяра подалась к нему всем телом, словно только этого и ждала… да верно, и ждала, иначе как объяснить эту внезапно вспыхнувшую страсть?
— Я знала, знала, что ты придешь… — стаскивая с молодого человека одежду, шептала графиня. — Знала… Помоги мне снять платье…
Она повернулась спиной, и Громов, быстро распутав завязки, удерживающие лиф, поцеловал женщину в шею и, не переставая покрывать поцелуями плечи, нежно провел пальцами по позвоночнику… а вот ладони его скользнули вперед, поласкали пупок… грудь, упругую и большую…
С тихим стуком полетел на пол корсет, шурша, упало платье… Подхватив нагую красавицу на руки, молодой человек усадил ее на край стола, рядом с бельевой корзиной. Андрей больше не в силах был сдерживаться, проваливаясь в томный, затягивающий омут любовных ласк.
Графиня обняла его за плечи, обхватив поясницу ногами, Громов поласкал грудь, чувствуя на своих устах горячее дыхание страсти. Ах, эти распахнутые губы, зовущие к поцелуям… этот тепло-коричневый взгляд… словно омут…
В этот омут — омут нешуточной страсти — упали оба, провалились, не боясь утонуть, ибо оба только этого сейчас и хотели, а все остальное было — ничто.
— Ах, мой герой… — извиваясь, стонала графиня.
Поскрипывал стол. И, едва любовники достигли высшего момента столь внезапно охватившей обоих страсти, сдвинутая на край стола корзина упала на пол, вызвав общий смех.
— Хорошо еще, не развалился стол, — закатывая глаза, хохотала графиня. — Нет, ну правда, мог же! Он такой же старый, как и крепость Сан-Маркос.
— Да неужели? — Андрей хмыкнул, погладив женщину по плечу. — Слушай, у тебя такая белая кожа… Как тебе удается от солнца спастись?
— О, это вовсе непросто, мой друг, — донна Кьяра, играя, щелкнула любовника по носу. — Надо подбирать одежду — легкую, но непроницаемую для лучей. И шляпа, обязательно шляпа.
— О, в этом доме, как видно, много одежды.
— Да уж немало, — красавица расхохоталась и, вдруг сделавшись серьезной, прошептала: — Больше сюда не приходи. Я найду тебя сама, ведь вы еще долго будете… строить?
— Думаю, до осени, — повел плечом лейтенант.
— Вот видишь, до осени. Уже хорошо. А там… там что-нибудь придумаем.
Усевшись рядом с графиней на стол — на место упавшей корзины, — молодой человек ласково провел любовнице по бедру и, поцеловав грудь, тихо спросил:
— У вас тут мальчишка служил… и девчонка. Что же их, правда — замуровали?
Женщина неожиданно отпрянула, красивое лицо ее исказила гримаса презрения и злобы.
— Так вот ты зачем явился?! — вскочив, донна Кьяра с яростью хлестнула Громова по щекам… хлестнула бы, коли б он не перехватил ее запястья руками.
— Пусти! — рассерженно прошипела графиня. — Пусти, иначе я буду кричать…
— Что ж, кричи — мне это нравится.
С этим словами Андрей снова поцеловал женщину в губы и долго-долго не отпускал, прижав к себе и нежно гладя ладонями талию и спину. Донна Кьяра затрепетала всем телом, уже не пытаясь кричать… Ее темно-карие глаза затуманились, вновь налившаяся терпким соком любви грудь тяжело вздымалась…
Вдруг кто-то резко постучал в дверь:
— Донна Кьяра! Это лейтенант Лареда. Слуги сказали — вы здесь.
— Да, я здесь, лейтенант, — невозмутимо отозвалась графиня. — Как раз принимаю ванну. Вы, верно, ищете моего мужа?
— Именно так, госпожа.
— Если что-то срочное — скачите к Источнику Молодости, он там охотится вместе с алькальдом.
— Спасибо, госпожа, извините, что потревожил.
— Эй, эй, сеньор Лареда! Да что случилось-то?
— Во рву нашли убитого надсмотрщика, госпожа. Надо срочно вести расследование, уже имеются некоторые наметки на убийц. Их нужно серьезно пытать, и я…
— Ладно, не задерживаю больше вас, сеньор Лареда. Надеюсь, вы быстро отыщете моего дражайшего супруга… — дождавшись, когда гулкие шаги лейтенанта затихнут на ступеньках крыльца, графиня озабоченно посмотрела на Андрея. — И нам с тобой, дружок, нужно бы поспешить. Источник Молодости не так уж и далеко — муж будет здесь с минуты на минуту. Так что отправляйся на стройку… а я пока и в самом деле приму ванну. М-м-м…
Обняв, донна Кьяра поцеловала Громова на прощанье и тихо шепнула:
— Иди через второй этаж — там сейчас никого нет. В левом крыле дома увидишь лестницу в сад. Что смотришь?
— Ты обворожительна! — искренне признался молодой человек.
Графиня улыбнулась:
— Я знаю. И знаю, что ты сейчас мне не лжешь.
Красивое лицо ее исказилось:
— Но про юных прелюбодеев — забудь! И никогда мне о них не напоминай. Все! Уходи. Мне надо еще позвать служанку.

Каторжники бросили работу сразу же, как только на стройку возвратился Громов, они уж его ждали, да не одни — вместе с появившимся Саланко.
— Этот парень говорит… — взволнованно начал было Головешка Сильвио.
— Я знаю — во рву нашли труп надсмотрщика, — Андрей стиснул губы и сплюнул. — Больше того — нас собираются пытать. Всех!
Головешка удивленно приподнял брови:
— А при чем тут мы?
— Разбираться не будут, — бросив на лейтенанта быстрый внимательный взгляд, махнул рукою Рамон. — Знаете, мне что-то не слишком хочется возвращаться в крепость… Тем более, тот красивый кораблик. Мы его захватим!
— Ага! — Сильвио скривил губы. — Захватить-то, может, и захватим — а как потом поплывем? Без шкипера, без матросов…
— За матросов и мы с вами сойдем, — поглядев на море, улыбнулся Громов. — А вот насчет шкипера… есть у меня планы.
Молодой человек снова взглянул на море и, обернувшись, приказал тихим и непререкаемым тоном:
— Найдите лодку и ждите меня в зарослях у подземного хода. Что смотришь, Сильвио? Да-да, у того самого.
— А-а-а…
— А я скоро. Дерзайте, други мои. Да! Я тут присмотрел для вас кое-какую одежку.

Товарищи по неволе покинули сад вместе, только по людной Сан-Кристобаль не пошли, ту имелся другой проход к морю — переулками, меж задних дворов и кишащих большими зелеными мухами свалок. На полпути Андрей, ободряюще подмигнув своим спутникам, свернул на знакомую тропку и уже минут через двадцать оказался у дальнего рва, как раз там, где еще утром встретил моряков со «Святой Эулалии». Шкипер, боцман и еще пара-тройка знакомых на лицо матросов и сейчас находились там же, только, пользуясь отсутствием пригляда, не работали, а болтали, бросив кирки и лениво усевшись на краю канавы.
— А где ж ваш страж? — подойдя ближе, с наглой усмешкой осведомился Громов.
— Отошел посмотреть на… О! Подлый каталонский пес! — повернув голову, вызверился боцман. — Издеваешься? Это из-за тебя мы здесь…
Андрей спокойно сплюнул:
— На себя б посмотрели, тоже еще, агнцы. Да не ругайтесь, я-то не просто так к вам сюда заглянул.
— Не просто так?
Моряки переглянулись, и чернявый, чем-то похожий на Сильвио Головешку, шкипер недоверчиво покачал головой:
— И чего ж тебе от нас надобно, каталонец?
— Каталонец? Тогда уж — русский, если на то пошло, — молодой человек ухмыльнулся и, повернувшись, махнул рукой в сторону гавани. — Видите во-он тот бриг?
— Ну видим, а толку-то?
— Просто я собираюсь его захватить, — небрежно пояснил Громов. — Вот прямо сейчас. Не хотите поучаствовать?
— Что?!
— Ну как хотите, мое дело предложить. Прощайте, мои незадачливые друзья. Копайтесь тут в грязи, раз уж вам так это понравилось.
Пожав плечами, молодой человек отправился восвояси, фальшиво насвистывая себе под нос что-то из старых песен «Агаты Кристи». У зарослей рододендронов — не далеко и ушел! — его окликнули:
— Эй, эй! Ты это серьезно?
Не оборачиваясь, Громов презрительно отмахнулся:
— Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе…
— Да постой ты, Висельник!
Подбежавший боцман схватил Андрея за руку.
— Тогда уж не Висельник, а сеньор лейтенант! — обернувшись, усмехнулся беглец. — Если вы со мной — тогда поспешите. Да! И кирки с собою возьмите, лопаты — не пропадать же добру.
— Лопаты? — совсем уж изумился боцман. — Они-то нам зачем?
— Подкоп будем делать, — Андрей расправил плечи и расхохотался, глядя на унылые лица каторжников. — Да-да — подкоп. Иначе как мы попадем на корабль?
— Под… под землей?
— Да ну вас!
Махнув рукой, молодой человек прибавил шагу и, больше не оглядываясь, зашагал к морю, чувствуя за спиной сопение моряков. В таком вот составе — Громов, чернявый шкипер, боцман Гильермо и еще трое матросов «Эулалии» — вся команда и предстала перед удивленными взорами каменщиков, как и уговаривались, дожидавшихся лейтенанта в кустах.
— Нашли лодку?
Рамон Кареда деловито кивнул:
— Да, уже управились. Ее этот… дикареныш стережет.
— Э… — хлопнул глазами Сильвио. — А это кто еще?
Громов светски улыбнулся:
— Вы искали моряков? Так вот они. В профессионализме этих достойных господ я лично не сомневаюсь — имел случай убедиться.
Сказав так, молодой человек оглянулся на моряков и строго нахмурил брови:
— А вы что стоите, любезные? Прихватили кирки — и за мной.
Бывший лейтенант выглядел нынче франтом: графская одежонка пришлась ему почти впору, разве что чуть жала в плечах. Кружевное жабо, выпущенное из-под расстегнутого сверху светло-зеленого камзола, такого же цвета кафтан с щедро усыпанными серебряными пуговицами отворотами и накладными клапанами карманов, белые чулки — увы, не в цвет кафтану, как принято бы по моде, но уж какие нашлись. Плюс ко всему этому черная треуголка с плюмажем, башмаки с пряжками и изящная камышовая трость с золотым набалдашником в виде оскаленной головы льва. Башмаки, правда, немного жали — но не ходить же босиком, в таком-то цивильном наряде?
Остальные каторжники выглядели куда менее импозантно, хотя тоже — не в лохмотьях, как те же морячки. Уж тут кому что досталось: Головешке — красный, с золотыми пуговицами, камзол, Рамону — кафтан с сорочкою, а Гонсало «Деревенщине» Санчесу — одна лишь шляпа, все остальное платье оказалось мало.
А Громов — да, выглядел настоящим сеньором, и не только потому, что был изысканно одет — еще и манеры: не зря учителя-французы в Барселоне старались.
— А куда мы идем, можно спросить? — углубившись в подземный ход, осторожно поинтересовался шагавший следом за Андреем шкипер, звали его, кстати, Альфонсо Хименес.
Вообще, этот парень вызывал у Громова уважение — молчалив, зря не болтает, да и в жестокостях — тогда, еще на «Эулалии» — вовсе не замечен.
— Этот путь — к нашей свободе! — не оборачиваясь, несколько театрально бросил на ходу лейтенант. — Впрочем… не только к нашей.
— Вы хотите сказать, что мы идем сейчас к кораблю?!
Молодой человек хмыкнул, останавливаясь у свежей кирпичной кладки, которую сам же — совместно со всеми прочими — и делал.
— А ну, парни, взялись за кирки! Осторожней только, не слишком-то увлекайтесь. Хотя, думаю, охране крепости сейчас вовсе не до старого заброшенного бастиона.
Оказалось достаточно только одного удара. Во-первых, кладку делали в один кирпич да почти без раствора, так, чтоб лишь вид был, а во-вторых — бил-то здоровяк Деревенщина, детинушка силы немереной, косая сажень в плечах.
Хватанул разок… стеночка и рухнула.
— Ну Гонсало! — восхищенно присвистнул Рамон. — Тебе можно было б и без кирки — кулаком бы треснул…
А Громов между тем уже заглянул в зияющую темноту провала:
— Эй, вы там, полюбовнички! Спите, что ли?
— Кто… кто здесь? — послышался слабый голос.
— Черти! Да поднимайтесь же!
— Черти? Что же, мы в аду? Господи… за что?! Крепись, милая Аньеза…
Андрей на ощупь схватил кого-то из парочки за руку — как оказалось, Мартина, — вытащил… затем наступила очередь девчонки.
— Андреас?! — не веря своему счастью, хлопал глазами Пташка. — Сеньор лейтенант! Вы — как? Вы… для чего? Зачем? О, Святая Дева! Не плачь, милая Аньеза, — мы не зря молились…
— Хватит болтать — идем!
Побросав ненужные теперь кирки, беглецы скоренько двинулись обратно, а уже у выхода из подземелья, когда посветлело, Громов обратил внимание на внешний вид юных «прелюбодеев». Впрочем, это заметил не только он один.
— Ой, да они голые, кажется! — хохотнув, воскликнул Сильвио Головешка, смачно хлопая Мартина по плечу.
Хлопнул и тут же отдернул руку:
— Что это тут, деготь, что ли? И перья еще…
— Да-а-а, — поглядев на спасенных, лейтенант задумчиво покачал головой. — Настоящие чуды в перьях! Рамон, дай-ка девчонке свой кафтан. А ты, Мартин, покуда и так перебьешься… походишь дикарем…
— Был у нас один дикарь, — со смехом сострил Сильвио. — Теперь два стало. Ну и видок у тебя, Пташка!
— Ладно, хватит ржать! — Громов со всей строгостью оборвал едва начавшийся хохот. — Где, вы говорите, лодка?

Саланко ждал их за небольшим мысом, сидел прямо в песке, придерживая за веревку небольшую рыбацкую лодку со сложенной мачтой и парусом, в коей еле-еле уместились все беглецы, предварительно подождав, когда отмоются от дегтя, меда и перьев спасенные от страшной смерти «прелюбодеи».
— Вот дьявол! — усаживаясь на корму, выругался вполголоса боцман. — Как бы нам не отправиться прямо на дно. Волной захлестнет и… Да не ставьте вы парус, олухи! Весла, весла берите, да держите носом к волне.
— Но нам вовсе не туда надо, — работая веслом, возразил Головешка.
Старый моряк ухмыльнулся:
— А вот отойдем подальше от берега, тогда и повернем. Кстати, а вы уверены, что на том корабле вас так уж радостно встретят?
— Конечно, радостно, — уверенно отозвался Андрей. — Вы даже не представляете себе, как!
— Клянусь всеми чертями, — повернув голову, шепнул боцман шкиперу Альфонсо Хименесу. — Если все пройдет гладко, я готов выбрать этого парня своим капитаном! Правда, вот не уверен, что все получится. Ну? Что молчишь, Альфонсо?
— Думаю, наш лейтенант знает, что делает, — скосив глаза на Громова, отозвался шкипер. — Вообще, я еще на «Эулалии» заметил — парень он ушлый. Может, и на этот раз нам всем повезет.
В ответ боцман ничего не сказал, лишь почмокал губами да хмыкнул, впрочем, командовать гребцами не перестал:
— Левый! Левый борт! Правый — табань! Табань, говорю, дьявол вам в глотки, крысы вы сухопутные!!!
Дул ветер, для корабля, наверное, не особо существенный, но для лодки вполне хватало и такого — пару раз волна уже захлестнула суденышко, окатив беглецов тучей соленых брызг.
— Дьявол вас разрази! Говорю же — табань правым бортом!
Слава богу, в небе ярко сверкало солнце, и мокрая одежда высыхала прямо на глазах, исходя прозрачно-белым паром. В море повсюду виднелись косые паруса таких же рыбачьих лодок, но, кроме брига, никаких других крупных судов в сан-агустинской гавани не имелось, что привело Громова в весьма радостное расположение духа. Плотоядно посмотрев на корабль, он громко прочел написанное на корме название — «Санта Эсмеральда», — и, спрятав улыбку, обернулся к корме: — А что, господа, название новое придумаем или это отставим?
Моряки с удивлением воззрились на него, а боцман даже покрутил пальцами у виска — дескать, помешанный! Ты захвати сперва…
— Хотя об этом можно и потом подумать, — не унимался молодой человек. — Да! Господа мои — хватит нас для управления судном?
— В хорошую погоду да при попутном ветре — вполне, не фрегат же! — вполне серьезно промолвил шкипер. — А вот чтобы идти галсами, придется побегать, впрочем, и с этим управимся, дело в другом…
— В чем же? — Громов вскинул брови, поглядывая на быстро приближавшийся красавец бриг — двухмачтовый, с изящными стремительными обводами и не особо высокой, украшенной узорочьем кормой с повисшим испанским флагом.
— С десяток пушек там точно есть, — всмотрелся в корабль шкипер. — Но чтобы вести бой — команды явно мало. Нас просто-напросто захватит первое же встречное судно! И это не обязательно будет фрегат, достаточно точно такого же брига, только с командой дюжины в три человек.
— Ладно, — лейтенант согласно кивнул и вдруг хлопнул в ладоши. — Слушай мою команду! Ты, ты и… ты! И вот вы двое, — он указал пальцами на «сладкую парочку», Саланко и на трех матросов. — Вас сейчас свяжут.
— Свяжут?!
— Так, чтоб в нужный момент вы могли быстренько освободиться. Боцман, надеюсь, умеете вязать узлы?
— А то!
— Тогда что сидите?
Когда лодка подошла к борту «Санта Эсмеральды», все шестеро уже сидели на дне со связанными руками. Вахтенные давно уже заметили суденышко и сейчас с любопытством посматривали на беглецов… впечатления беглых каторжников отнюдь не производивших. На корме, как и полагается, вальяжно развалился «сеньор лейтенант» в пижонском графском кафтане и в треуголке с плюмажем, кормовым веслом управлялся боцман в шляпе, ну и кое-кто тоже вполне сходил за слуг «уважаемого господина».
— Здравствуйте, почтеннейшие господа! — привстав, Громов отсалютовал вахтенным тростью. — Я — сеньор Хулио Иглесиас, местный помещик. Имею вам кое-что предложить.
— Так поднимайтесь на борт, сеньор, — учтиво приподнял шляпу какой-то высокий человек в синем кафтане с кружевными обшлагами… если и не сам капитан, то — старший помощник, точно.
Он взмахнул рукой, и с борта спустили веревочную лестницу… пришлось кое-кого развязать, а затем опять связать — уже на палубе судна.
— Алонсо Вьеда, шкипер этого корабля. Прошу вас, господин Иглесиас… Сейчас я распоряжусь с вахтой.
Рыкнув на матросов, шкипер отправил их на свои места… Всего-то шестеро, живо прикинул Громов. Полдюжины. Интересно, где остальные? Отдыхают здесь же, на корабле… или…
— К сожалению, господин капитан не сможет с вами сейчас встретиться, уважаемый кабальеро, он с частью команды решил отстоять обедню во имя Святой Девы Гваделупской, хранившей нас во время всего плавания.
— А откуда вы пришли? — пряча радость, осведомился «сеньор Иглесиас».
— Из Картахены.
— Ого!
— Нет, нет, — расхохотался господин Вьеда. — Не из той Картахены, про которую вы подумали, из здешней, американской. Впрочем, все равно — путь не такой уж и близкий. Вы сказали, у вас есть ко мне предложение?
С этим словами шкипер пристально воззрился на связанных, взгляд его остановился на девушке, губы искривила плотоядная ухмылка.
— Да, конечно, предложить — затем и явился, — Громов обвел рукой «пленников». — Вот эти рабы. Я хотел бы продать их… не очень дорого.
— Я понимаю, — осклабился моряк. — Что ж, поглядим, давайте.
— Да-да, смотрите, почтеннейший сеньор, сморите!
С этим словами Андрей подошел к Аньезе и скинул с ее плеч кафтан… Оставшись нагою, бедняжка ойкнула и, сразу же покраснев, низко опустила голову.
— О, да она премиленькая! — шкипер ухватил девчонку за подбородок. — А ну-ка, посмотри на меня… О, да-а! Сколько за нее хотите?
— Шесть дюжин пиастров!
— Я дам две.
— Но…
Почтеннейший сеньор Вьеда осклабился:
— Поймите, уважаемый господин Иглесиас, я же не спрашиваю — откуда у вас эти рабы? Заметьте, даже не высказываю предположения, что они беглые, в противном случае вы бы смогли спокойно продать их и в городе, но… Меня это не интересует! Девчонку я бы взял… и еще, пожалуй, вот этого парня, — шкипер ткнул пальцем в грудь Мартина Пташки. — Думаю, мы сойдемся в цене… вам ведь их здесь все равно не продать, согласитесь?
— Не продать, ваша правда, — согласно кивнув, Громов заговорщически подмигнул собеседнику. — У меня еще и в лодке кое-что для вас есть. Взглянуть не хотите? Можно прямо с борта.
— Ну если там у вас действительно что-то стоящее…
Подойдя, сеньор Вьеда свесился через фальшборт, Андрей живо нагнулся и, подхватив сего достойного господина за ноги, ловко выбросил в море! Тем временем остальные расправились с вахтенными, одного — оказавшего сопротивление — боцман пырнул выбитым — его же — ножом, второго ударил кулачищем Гонсало Санчес, остальные же, видя такое дело, тотчас же покинули судно — кто-то успел убежать на причал, а кое-кто сиганул прямо в воду.
— Ну теперь начнется, — сквозь зубы пробормотал Рамон.
— Главное, чтоб до крепости добежать не успели, — Громов махнул рукой шкиперу Альфонсо. — Командуйте, сеньор Хименес!
— Я на штурвал, — быстро кивнул моряк. — Боцман!
— Я, господин шкипер!
— Передавайте команды. Поднять трап, отдать швартовы! Брамсели — на мачты, отходим.
Все было проделано споро и довольно уверенно — сказались уроки «Святой Эулалии». Поймав марселями ветер, судно отошло от пирса и, сменив галс — вот тут уж пришлось и побегать, и полазать по вантам, — взяло курс в открытое море.
С крепости запоздало бабахнули пушки. Не причинив беглецам никакого вреда, ядра упали в море в нескольких десятках ярдов от кормы судна.
— Поднять марселя! Грот! Фок! Так держать!
Поймав ветер, захваченное судно ходко выходило из гавани, оставив по левому борту приземистую серую крепость Сан-Маркос… и свою рабскую судьбу.
— Позади — судно! — закричал с кормы Мартин. — Даже два! Нагоняют!
Что там были за суда — шнявы, шебеки, шлюпы — Громов сейчас не разбирался, орудуя возле кормовой кулеврины, установленной на поворотной цапфе. Вот уж тут можно было попробовать и прицелиться.
Затолкав шуфлой в ствол картуз с порохом, Андрей умело забил пыж, закатил ядро и, насыпав затравочный порох, оглянулся — Мартин как раз уже стоял наготове с горящим фитилем — запалил от огнива.
— Ну что ж, — молодой человек как мог прицелился, сделав поправку на качку, ветер и на запаздывание — секунды на две — выстрела с момента воспламенения затравки. — Кажется, все… Эх, пулемет бы сюда… лучше всего — зенитный. Ладно! С Богом.
Бабах!!!
Ствол кулеврины дернулся, отдаваясь в дубовых палубных досках, все вокруг окуталось густым белым дымом, так, что какое-то время вообще ничего не было видно, лишь за кормой слышались крики. А когда дым наконец развеялся…
— Ур-ра-а-а-а!!! — разом закричали беглецы, увидев позади, рядом, быстро тонущее суденышко — ядро угодило тому прямо в морду, и теперь преследователи быстро черпали пробоиной соленую морскую водичку.
— Так вам и надо! Помогите нам, Санта Эулалия и Святая Черная Мадонна с горы Монтсеррат!
Потеряв одно судно, враги не решились преследовать угнанный бриг дальше, и «Санта Эсмеральда», гордо подняв все паруса, ходко двинулась… непонятно куда. Пока — лишь бы подальше от Сан-Агустина.

Глава 11
Лето 1706 г. Атлантика
Пираты

Погода благоприятствовала новому экипажу «Санта Эсмеральды», особенно — ветер, ибо для беглецов сейчас любой был попутным. Судно шло на всех парусах, изящно вспенивая волны, и бирюзовое, с редкими сверкающе-белыми облаками, небо сияло над верхушками мачт. Все казались довольными: и усталые после работы с парусами матросы (в число которых входили практически все каторжники, кроме, естественно, Аньезы), и чернявый шкипер Альфонсо Хименес. Даже боцман — и тот ухмылялся да щурил от солнца глаза. Как здорово все получилось, как ловко, почти без крови и жертв. Такие вот — нахрапом — авантюры иногда удаются, правда, не очень-то часто.
— И куда дальше, мои господа? — когда скрылась за горизонтом земля, осведомился шкипер.
Стоявший рядом Громов задумчиво посмотрел в небо:
— Сейчас закончим подсчеты провизии… а там поглядим.
— Имейте в виду — для дальнего плавания нашего экипажа не хватит, — напомнил подошедший боцман. — Первый же шторм… или чужой корабль…
— Да помню я все, — стиснув зубы, Андрей перевел взгляд на бегущих к корме Рамона Каменщика и Мартина Пташку, коим было поручено произвести подробную опись провизии и воды.
Судя по унылым лицам обоих, дела в этом плане обстояли далеко не блестяще.
— У нас нет почти ничего, — поднявшись на корму, доложил Рамон. — Пять бочек воды, полбочонка рому, солонины — дней на пять-шесть, немного муки на камбузе — вот и все. Думаю, бывшие хозяева как раз и собирались пополнить запасы провизии и воды в Сан-Агустине.
— Увы, не пополнили, — процедил боцман и, прищурив левый глаз, хищно осклабился. — Разрази, дьявол! Уж придется нам самим его пополнять!
— Вряд ли получится, — хмыкнул у штурвала шкипер. — Не забывайте — нас очень мало! И на кого мы можем напасть? Разве что на рыбачью лодку.
— А почему именно напасть?! — Громов нахмурил брови, снова посмотрев в небо — кажется, пока хоть с погодой везло. — Можно же купить продукты в первом же ближайшем порту… а лучше — в какой-нибудь прибрежной деревне…
В ответ на эти слова боцман, не сдерживаясь, расхохотался презрительно и громко, а, отсмеявшись, осведомился:
— Вы что же, нашли запрятанные прежним хозяином деньги, сеньор лейтенант?
Андрей с горделивым видом хлопнул себя по карманам кафтана, тут же и звякнувших:
— Конечно, нашел! Что тут искать-то? Дублоны тупо спрятали за притолочиной. Еще б в белье или под матрасом! Осталось только внимательно все простучать.
Алчно сверкнув глазами, боцман переглянулся со шкипером:
— И-и-и… много там?
— Увы, не особо, — развел руками сеньор лейтенант. — Сорок золотых монет да пара дюжин серебряных, не считая меди. Купим где-нибудь провизию и платье, остальное поделим… если, конечно, останется.
— Так-так… если останется… — боцман Гильермо скривился и прикрыл глаза.
— А вас, друг мой, я вижу, терзают смутные сомнения? — усмехнулся Громов. — Так пойдите в капитанскую каюту — она не заперта — и осмотрите все еще раз. Что мнетесь? Вот вместе с сеньором Хименесом и сходите, а я пока штурвал покручу. Кстати, дублоны мы вместе с вашими матросами обнаружили, странно, что вам еще не доложили.
— Ага! — снова скривился боцман. — Эти висельники доложат, как же! За самими глаз да глаз нужен, и… Зря вы не запираете каюту, сеньор лейтенант.
— Гильермо прав, — покивал головой шкипер. — Запирать надо обязательно. Правда, при нужде замок могут и взломать, народец тут, я смотрю, ушлый. Да и денег, действительно, не так уж и много, хотя и не в них дело. Нужно думать — куда идти?
Куда идти…
Ответ на сей непростой вопрос «и.о. капитана» Андрей Андреевич Громов, поразмыслив, решил получить демократическим путем, собрав на корме всех свободных от вахты. Как и следовало ожидать, мнения сразу же разделились, единственное в чем сошлись — возвращаться на родину никто не хотел, никто там никого из беглецов не ждал, а многим и вообще грозила бы виселица. Каменщик Рамон Кареда, подумав, предложил плыть на Кубу или на Гаити, осесть в каком-нибудь маленьком городке, где никто их не знает, да открыть кирпичную мастерскую.
— Я так смекаю, переселенцев в колониях нынче много, всем надо строиться — кирпич пойдет нарасхват, так что без хлеба насущного не останемся.
— Ага, — насмешливо прищурился Сильвио. — Только на мастерскую деньги нужны, и не такие уж малые. Да и жить где-то надо.
— Нет, не пойдет Куба, — неожиданно поддержал Головешку Мартин. — Слишком уж близко. А вдруг туда из Сан-Агустина какой-нибудь кораблик зайдет? Помните тот фрегат? Клянусь Святой Девой, я лично уж никак не хочу снова в крепость… темный каземат, брр… Нет! Верно, Аньеза?
— Конечно!
— Девкам слова не давали!
Боцман окрысился было, бросив на девушку полный презрения взгляд, однако тут же ухмыльнулся — уж больно забавно выглядела сейчас Аньеза: в длинном и широком капитанском кафтане с подвернутыми рукавами, босиком, она напоминала гнома, обрядившегося в одежду Гулливера.
— Почему ж не давали? — вступился за девчонку Андрей. — Пусть скажет что-нибудь, раз уж раскрыла рот. Ну чудо? Есть что предложить?
Аньеза замялась, опустив длинные и пушистые ресницы, а потом, вскинув голову, выпалила:
— Чарльстон! Мы ведь туда когда-то и плыли.
— Хм… неплохо, — тут же поддержал идею шкипер. — Туда б нам и зайти — недалеко, как раз и припасов хватит. Зайдем, а уж дальше — кто как. Кто на берег сойдет, а кто… Кто, может, и на судне останется.
При этих словах бывшие матросы «Эулалии» радостно переглянулись, а боцман даже потер руки:
— Поистине, мудрые слова, сеньор Хименес!
— И заметьте, Чарльстон предложила девчонка, — не преминул напомнить Громов.
Молодой человек тут же перевел все на английский — для Саланко, и парень просиял лицом, наплевав на всю приписываемую индейцам сдержанность. Ну да, ну да, свободному охотнику прерий по морю плыть — хуже некуда. Бедолагу и так-то мутило — даже при относительно слабом волнении, а уж что будет дальше…
Деревенщина Гонсало Санчес нынче выполнял обязанности вахтенного и, расположившись у бушприта, внимательно смотрел вперед, вовсе не интересуясь тем, что сейчас происходило на корме. Кроме родной своей деревни и ближайшего города Матаро, этот сильный крестьянский парень никаких других городов не знал, а в существовании каких-то там американских колоний сильно сомневался, пока не увидел собственными глазами. Куба, Гаити, Чарльстон… да хоть Новая Англия, Санчесу все было по барабану. Куда скажут — туда и плыть, уж тут он во всем доверял «сеньору лейтенанту».
Приняв решение, все повеселели, тем более что и воды, и продуктов до Чарльстона хватало вполне и особенно экономить не приходилось. Управляться с парусами и такелажем каторжники — в том числе и Громов — научились еще на «Святой Эулалии», и сейчас это проблемы не составляло. Кроме этого, Андрей, пользуясь каждым удобным случаем, болтал со шкипером Альфонсо Хименесом на темы управления кораблем и расчета курса, быстро обучаясь работать с секстантом и отмечать положение судна на карте. Шкиперу настойчивость и пытливость ученика пришлась по нраву, тем более что заняться-то нынче особенно было нечем… правда, такое положение дел продолжалось недолго, буквально через сутки сменился ветер, и судно пошло галсами, что опять потребовало работы с парусами и напряжения сил всей небольшой команды.
Андрею приходилось труднее всех: кроме такелажа и парусов, он учился управляться со штурвалом, а также счел своим прямым долгом проинспектировать артиллерийское вооружение судна. Как и на многих небольших кораблях, на «Санта Эсмеральде» имелась оружейная палуба — дека — и пушечные порты: семь двенадцатидюймовых орудий по левому борту и столько же — по правому, кроме того, на носу и корме было установлено по кулеврине. Пороха и ядер оказалось в достатке, как и пуль для дюжины мушкетов, хранившихся в специальном помещении, под замком. Это были именно мушкеты, а не фузеи — гораздо более массивные, тяжелые, с крюками для упора в фальшборт. Из холодного оружия имелись две шпаги, одну из которых Громов тотчас же взял себе, другую же, подумав, вручил шкиперу… чем еще больше расположил к себе этого не очень-то дружелюбного человека. Настоящего профессионала — это было видно еще на «Эулалии»!
Впрочем, и Громов вполне мог считаться профессионалом, особенно — в артиллерийском деле, все благодаря хорошему учителю — старому английскому капралу. Нынче Андрей и сам заимел учеников — все три матроса с «Эулалии» вдруг изъявили желание получше обучиться пушкарскому делу, на что сеньор лейтенант лишь улыбнулся: хотят, так научим, было бы желание! А желание у этих неразговорчивых и почти всегда хмурых парней имелось: ученики Громову достались хоть немного и туповатые, но упрямые и весьма дотошные.
— Видите вот эти пазы для лафетных колесиков? — с важным профессорским видом (все ж бывший аспирант как-никак!) объяснял молодой человек. — Всегда тщательно следите, чтоб они были чистыми, иначе пушка при отдаче застрянет — а она должна свободно выкатываться для заряжания, удерживаясь вот этими вот тросами. Как заряжать, знаете?
— Да, сеньор лейтенант!
— Отлично. Теперь посмотрим — как стрелять. Открывайте порт! Ага… молодцы. Что — можно выстрелить?
— Ну ежели была цель… — помялся один из матросов.
Громов с сожалением покачал головой:
— ЗэПэЭр! Ла-адно. Вбейте себе в башки крепко-накрепко — дульный срез должен всегда выступать за линию борта, иначе взрывная волна так вам даст по ушам — оглохнете! И это еще в лучшем случае. Понятно? Не слышу!
— Да, сеньор лейтенант! — нестройным хором отозвались матросы.
Андрей, конечно же, прекрасно понимал, зачем этим парням знать толк в корабельных пушках, и так же прекрасно представлял себе, почему боцман еще не поднял бунт, не попытался вырезать всех своих бывших врагов, коим был обязан позорным пленом и рабством. Просто они не могли сейчас обойтись друг без друга — каторжники и остатки бывшего экипажа «Святой Эулалии», ныне бороздившей моря под иным названием и иным флагом. Трое матросов и боцман — это слишком мало для управления парусами! Тем более, как предполагал боцман — «сеньор лейтенант» и его люди останутся в Чарльстоне навсегда. И кому тогда будет принадлежать корабль?
Боцман так и спросил — прямо, без экивоков, — когда ближе к ночи заявился в каюту капитана. Правда, вошел вежливо, постучав. Но спросил сразу, еще даже не присев:
— Нам бы прояснить насчет «Эсмеральды»… э-э-э… сеньор. Я так понимаю — корабль вам не нужен?
— Правильно понимаете, — гостеприимно разливая по чаркам еще остававшийся в бочонке ром, покивал молодой человек.
— Еще одну чарочку поставьте, — неумело скрывая радость, попросил гость. — Сейчас господин Хименес зайдет… на штурвале оставит мальчишку. Ну того, понятливого…
— Ясно — Мартина.
Шкипер явился тотчас же, едва только Громов успел налить ром. Корректно поклонился, присел на скамью рядом с боцманом. Все трое выпили, и Андрей вновь подтвердил, что корабль ни ему самому, ни его людям не нужен.
— Дойдем до Чарльстона — и все. Судно — ваше. Примите как дар взамен «Эулалии».
— О, это очень благородно с вашей стороны, сеньор. Очень, очень благородно!
Просияв лицом, боцман от души хватанул чарку.
— А у вас, я так понимаю, есть какие-то планы? — пряча улыбку, осведомился молодой человек.
— Да есть, — боцман и шкипер переглянулись.
— Видите ли, сеньор лейтенант, — протянул господин Хименес. — Мы просто хотим немного поправить свои финансовые дела.
— Ясно, — Андрей ухмыльнулся с видом человека, который давно уже обо всем догадался — да и что тут было догадываться-то? — Пиратствовать собрались, господа?
— Скорее, возьмем каперский патент, — осторожно пояснил шкипер. — И у нас к вам предложение. Вы — хороший артиллерист… Оставайтесь! Зачем вам этот дурацкий Чарльстон? Что вы там будете делать — прозябать в нищете? Мы же предлагаем вам…
Громов неожиданно рассмеялся, аж до слез, вспомнив кое-что родное:
— Понимаю — джентльмены удачи! Украл — выпил — в тюрьму. Романтика!
— Но до тюрьмы, я надеюсь, не дойдет, — обнадежил Хименес. — Скорее, до виселицы. Ну и так… убить могут.
— Зато какой возможный навар! У-у-у-у! — боцман потер руки с таким видом, словно уже сейчас собрался купить Лувр или Тауэр. — Оставайтесь, сеньор лейтенант, — предложение неплохое. Мы ведь вас в капитаны зовем!
— В капитаны? — изумился молодой человек. — Меня?
— А что вы так волнуетесь? Справитесь! — неожиданно улыбнулся старый моряк. — Вы — человек военный, командовать людьми умеете… Ну не мне же быть капитаном! Это ж мозгов требует… Не скажу, что я совсем уж глуп, но задумать такую вот заварушку, какая у нас была, захватить судно…
— Я тоже могу лишь управлять кораблем, — поддакнул приятелю шкипер. — Командовать людьми для меня сложно. А вы, сеньор лейтенант, теперь и то, и другое умеете. Вам и карты в руки!
— Ага… и бутылку рому.
Вспомнив старую пиратскую песню, хмыкнул Андрей:
— Что ж… Спасибо за оказанное доверие, господа. Обещаю подумать.
— Только до Чарльстона, сеньор лейтенант.
— Ну конечно, конечно…
А потом все сорвалось в пьянку. Еще заглянули как раз сменившиеся с вахты Рамон и Сильвио Головешка — с ними и гулеванили, правда, рому оказалось явно маловато, так что пили немного, больше так — шумели.
Раскрасневшийся боцман рассказывал о своих похождениях в портовых притонах Барселоны, Кадиса и Марселя, шкипер Хименес посмеивался, думая о чем-то своем, Сильвио — в голос хохотал, то и дело хлопая себя по ляжкам, а каменщик Рамон просто молча слушал.
— Я давно знал, что вы бывалый моряк, Гильермо, — опростав чарку, перебил разошедшегося боцмана Громов. — Случайно не встречали в какой-нибудь гавани кораблик под названием «Красный Барон». Такой, трехмачтовый… галеон… или пинас…
— Я знаю, что такое «Барон Рохо», — вмиг протрезвел боцман. — Не приведи бог с ним когда-нибудь свидеться.
— А что так?
— Проклятый корабль! В море давно заметили — встреча с ним — к несчастью. А капитан — некий Алонсо Гаррига по кличке Гаррота — сущий дьявол. Говорят, его даже отлучили от церкви!
При этих словах все собравшиеся поспешно перекрестились на висевшее в углу каюты распятие.
— А еще поговаривают, будто бы однажды он захватил в каком-то селении чертову дюжину девственниц, привез их на корабль, отчалил и веселился всю ночь… А затем выбросил несчастных дев в море!
Сказав так, старый моряк снова потянулся к чарке, выпил… и, вдруг упав головою на руки, тотчас же захрапел. Умаялся, сердечный!
— О «Красном Бароне» и его капитане много слухов ходит, — глянув в резное окно, негромко промолвил Хименес. — Что тут правда, а что нет — кто знает?
— И какие именно слухи? — Громов вовсе не собирался отпустить важную для себя тему. — Чего еще говорят-то?
— Болтают разное, — шкипер почесал подбородок. — Мол, и дьяволопоклонник Гаррота, и чуть ли не колдун… и видит иногда то, что никто другой не видит.
— Например?!
— Летающие корабли, несущиеся по морю суда без парусов, железные стрекозы… Думаю, врут все. Преувеличивают.
— Чего ж этого Гарроту до сих пор не отправили на костер? — с интересом спросил Головешка. — И если даже не костер — подобного негодяя давно пора повесить!
— Не знаю, — Хименес тряхнул черными локонами. — Полагаю, тут все дело в сильных покровителях. Гаррота — или Красный Барон, как его иначе зовут по имени судна — частенько оказывает разного рода услуги неким английским лордам… говорят, чуть ли не сама королева Анна относится к нему весьма благосклонно, да и английская эскадра штурмовала Гибралтарскую крепость отнюдь не вслепую… как и Барселону, кстати.
— Так Красный Барон и тут руку приложил?
— Думаю — да. Иначе чем объяснить такое везение? Только расположением англичан. Кстати, мы вполне можем встретить «Барона Рохо» в гавани Чарльстона!
— Так он и туда заходит?! — ахнул Сильвио.
— Во все английские порты, вплоть до Новой Англии!
Больше ничего конкретного о Красном Бароне шкипер сказать не мог, и беседа постепенно вошла в свое обычное русло — о дальних плаваниях, о битвах, о бабах — как же без них-то?
Не особенно вслушиваясь, Андрей и не заметил, как задремал — умаялся за день. Едва добрался до койки, рухнул, закрыв глаза, и провалился…

— Вы не знаете, с какой платформы идет поезд в Фигерас? — подтянув шортики, спросила Влада какую-то пару. Спросила по-русски…
Ей так же, по-русски, ответили:
— Нет. Мы не местные.
— И мы не местные, — отойдя от края платформы, Громов взял девушку под руки. — Тут, похоже, русские все.
И в самом деле, на платформе пустого полустанка Масанес окромя дюжины туристов, приехавших, как и Громов с Владой, на электричке из Калельи, никого больше не наблюдалось, и получить информацию было не у кого, оставалось ждать да поглядывать на железнодорожные пути, ибо находящийся на платформе вокзальчик с затопленным водой туалетом оказался пуст, как карман алкоголика. Правда, на окне пустой кассы висело объявление — «Туалет в новом вокзале». Но вот этого нового вокзала нигде видно не было — мешали отстаивавшиеся рядами электрички, — а пойти поискать не очень-то хотелось — все боялись пропустить поезд.
— Ну забрались, — усевшись на скамейку у лифта, вздохнула Влада. — Нет, чтоб как все люди ехать — автобусом, с гидом. Привезут, все покажут, отвезут — чего еще надо-то?
— Приключений, душа моя! — усевшись рядом, молодой человек обнял девчонку за плечи. — Мы ж с тобой не бараны, чтоб стадом ходить.
— Ну вот и сиди теперь тут! Без пива, без вина, без… Вообще без цивилизации. А в туалете этом местном я, между прочим, все ноги промочила.
— Да не заболеешь — тепло.
— Дело не в этом! Надо, как все, и…
— Ах, милая… — погладив девушку по плечу, Громов поцеловал ее в губы. — Какая ты все же красивая!
— Ой, не подлизывайся, ладно?
— Да ладно…
Андрей потрогал пальцами висевший на шее медальон с изображением чудотворной иконы Тихвинской Божьей Матери… затем рука его, слово сама собой, скользнула к плечу подружки, а затем — и в вырез ее маечки, легко добравшись до упругой груди.
— Да что ты делаешь — люди кругом же!
Влада округлила глаза… и довольно улыбнулась — уж конечно, ей было очень приятно… и немного страшновато — вдруг да кто заметит их ласки? Впрочем, она же не голая сидит, да и кругом все свои, русские — да и мало их.
Их губы снова слились в поцелуе, пылком, долгом и сладостном, и синие глаза Влады затянули Андрея, словно омут неопытного купальщика — казалось, навсегда…
— Поезд!!! — вдруг закричал кто-то над самым ухом. — Поезд!

— Корабль!!!
— А? Что такое?
Молодой человек вскочил с койки, увидев перед собой взволнованного Мартина. Размахивая руками, подросток снова крикнул:
— Корабль! По левому борту — судно. Повернуло к нам.
— Судно? — Андрей поспешно накинул на плечи кафтан. — Сколько мачт? Под чьим флагом? А впрочем — сам сейчас посмотрю.
Судя по тому, что знал о кораблях этого времени бывший заядлый судомоделист Громов, это был двухмачтовый шлюп, довольно быстроходный и маневренный, с парусным вооружением шхуны и примерно двумя десятками пушек, одна из которых как раз сейчас выстрелила, и упавшее в воду ядро взметнуло тучи брызг прямо перед носом «Эсмеральды».
— Приказывают лечь в дрейф, — оторвавшись от штурвала, флегматично заметил шкипер. — Идут без флага — пираты, ясно, как божий день.
— Та-ак… — задумчиво скривился лейтенант. — Альфонсо, мы сможем уйти?
Моряк пожал плечами:
— Вряд ли. И для нас и для них — боковой ветер. Но у них больше матросов — с парусами управятся куда быстрее нас.
— Но мы сможем совершить поворот? Как раз по ветру, прямо из дрейфа… как они просят.
— Сможем, но…
— Понимаю. Почти все наши люди должны быть на мачтах, у такелажа.
— Именно так, сеньор лейтенант.
Громов скривился:
— Значит, нужно избежать абордажа любой ценой. И напасть первыми!
— Напасть?! — хохотнул поднявшийся на корму боцман. — Клянусь всеми чертями, такой поворот дела мне нравится!
— Мне тоже, — Хименес кивнул и посмотрел в глаза Громову. — Командуйте… капитан!
Андрей уже не раздумывал — в его голове сложился четкий план, вполне авантюрный, но… при определенном везении — не столь уж и большом — все должно было сработать.
— Так! Слушать все сюда! Ты и ты — спустить паруса. Боцман — заряжайте мушкеты. А вы, парни, — пушки правого борта — к бою! Заряжать картечью, угол подъема стволов — наивысший.
— Мы не ослышались, сеньор капитан? — несмело обернулся один из матросов. — Правого борта, не левого?
— Именно правого!
— Но чужой корабль слева!
— Делать, как я сказал! — рявкнул сеньор лейтенант, с удовлетворением глядя, с какой поспешностью матросы кинулись исполнять приказание.
Как вместе со шкипером прикинул Громов, у них в распоряжении было еще минут двадцать, зарядить семь двенадцатифунтовок, каждая из которых весила всего тонну — не такое уж и сложное дело за это время.
Чужой корабль несся к «Святой Эсмеральде» на всех парусах, словно изголодавшийся волк, вдруг почуявший нешуточную добычу. Уже хорошо видны были столпившиеся на палубе вооруженные люди — сверкали на солнце палаши и абордажные сабли, вот кто-то пальнул из мушкета… вот снова рявкнула пушка.
— Их там около пяти дюжин, — отдав подзорную трубу боцману, Андрей покусал губы. — Тем лучше для нас!
— Лучше?!
— Они непременно создадут сутолоку, запутаются в снастях… Шкипер!
— Да, сеньор капитан? — немедленно откликнулся Хименес.
— Готовьте судно к развороту.
— Слушаюсь, сеньор! Боцман — внимание на вантах всем!
Шкипер отдавал команды быстро и четко, легшее было в дрейф судно качнулось, едва заметно дернулось, уловив ветер косыми парусами на бушприте.
— Ставить грот, живо!
Заглянув на артиллерийскую палубу, Громов уже не слышал команд. Увы, канониров имелось только лишь трое: двое мальчишек — Мартин и индеец Саланко, и одна девчонка — Аньеза. Справедливо рассудив, что в случае абордажа от них будет мало толку, новоизбранный капитан поставил молодежь к пушкам, и сейчас все трое стояли в полной готовности, с горящими фитилями в руках.
— Готовы? — на всякий случай как можно более сурово осведомился Громов.
— Всегда готовы, сеньор! — Мартин вытянулся, ответив по-пионерски бодро. — Ждем вашей команды.
— А команды не будет, — усмехнулся Андрей. — Стреляйте сразу же, как только перед вами покажутся чужие мачты и корпус, не ждите и мига! Понятно?
— Понятно, сеньор лейтенант!
— Ну действуйте.
Пожелав канонирам удачи, молодой человек бросился к кормовой кулеврине, заряженной еще загодя, как и все пушки правого борта — с левым просто не успели бы, кому-то ведь нужно управляться с парусами, обеспечив задуманный маневр. «Санта Эсмеральда» уже повернулась к шлюпу бушпритом, — и это был самый опасный момент: с такого малого расстояния — метров пятнадцать-двадцать — носовые орудия чужака вполне могли разнести бушприт в щепки, разорвав в клочья паруса и превратив бриг в неуправляемую баржу.
— Только б не выстрелили, — молился про себя Громов. — Только б не выстрелили, помоги Господь… и Святая Богородица Тихвинская.
Слава богу, и кормовой флаг, и вымпелы с мачт «Санта Эсмеральда» уже позорно спустила.
— Эй, что вы там возитесь, господа? — взобравшись на бушприт шлюпа, прокричал какой-то тип в распахнутом красном кафтане.
Левой рукой он держался за штаг, в правой же сжимал широкую абордажную саблю. Тот еще рубака…
— Мы сдаемся! — по-английски прокричал лейтенант и, оглянувшись на боцмана, приказал спустить с правого борта трап.
Именно так — с правого, судно уже успело развернуться, да еще таким образом, что преследователям ничего не оставалось делать, как только подойти справа. Что они и сделали, довольно ухмыляясь и потирая руки в предвкушении легкой добычи.
Уравнивая ход — теперь оба корабля стояли практически по ветру, — враги поспешно убирали паруса, те из них, что еще оставались поднятыми. Небрежно помахивая треуголкой — и в самом деле, жарко, — новоизбранный капитан «Эсмеральды» лучезарно улыбался, стоя на корме… совсем недалеко от заряженной кулеврины. Бушприт чужого судна уже сравнялся с кормой брига, вот уже и мачты оказались прямо напротив — шлюп шел на сближение…
Бабах!!!!
С правого борта «Святой Эсмеральды» ахнули сразу три пушки… затем — почти сразу — еще столько же… и потом — одна. Насколько хватило рук. Били по такелажу и рангоуту — так и был установлен прицел.
Грот-мачта шлюпа со страшным треском переломилась пополам, падая в море. Грохнулась на палубу стеньга, и словно гигантская паутина, на головы незадачливых разбойников опустилась запутанная сеть перебитого картечью такелажа.
Залп оказался удачным, а вот ответный явно запоздал: шкипер Альфонсо Хименес хорошо знал свое дело, да и матросы оказались проворны — ведь речь шла и об их жизнях тоже. Сразу, с первым же выстрелом «Санта Эсмеральда» резко расправила паруса, тут же заполнившиеся ветром. Окутавшийся клубами плотного дыма бриг, словно паровоз, быстро рванул вперед, оставляя позади неудачливое разбойничье судно — без мачты и половины парусов. Да, опомнившиеся пираты, конечно, сделали выстрел вдогонку… даже два… из носовых пушек… Поди, попади! В дым, с качающейся на волнах площадки, с запаздыванием выстрела… Нет, тут дело решали залпы и только залпы, и здесь-то удача улыбнулась беглецам.
— Славный бой, сэр! — вытянулся перед капитаном боцман. — Клянусь всеми чертями, славный!
— Может быть, может быть, — Громов наконец оторвался от кулеврины, из которой так и не выстрелил — не успел, да и нужды не было.
С другой стороны — насыпанный в ствол порох вполне мог отсыреть, потом выгребай его… поэтому…
Направив орудие в сторону еле видневшегося уже шлюпа, Андрей подхватил тлевший фитиль…
Бабах!!!
Собравшиеся на корме беглецы вздрогнули, и даже всегда невозмутимый шкипер Альфонсо Хименес — и тот обернулся.
— Салют, — скромно пояснил лейтенант. — В честь нашей… хм… славной победы!
Да, наверное, это можно было назвать и победой, а как же еще? Тринадцать человек, из которых — одна девушка — легко справились с целым сонмищем морских бродяг! И не просто спокойно ушли, но и нанесли врагам урон, от которого они еще не очень скоро оправятся.
— Ну что? — обмахиваясь треуголкой, Громов подошел к шкиперу. — Курс на Чарльстон, мой почтеннейший сеньор! Думаю, мы там скоро будем.
— Могу я сказать, сеньор капитан? — озабоченно обернулся Хименес.
Андрей весело кивнул:
— Да, говорите.
— Думаю, нам не надо спешить в Чарльстон, — тихо промолвил моряк. — По крайней мере сейчас.
Услыхав такое, беглецы с удивлением уставились на шкипера.
— Я узнал шлюп, — пояснил тот. — Это «Провиденс», военный корабль порта короля Чарльза. Да-да, военные частенько совершают чисто пиратские рейды, такие уж времена.
— Ах, вон оно в чем дело!
— Если б мы их пустили на дно, и никто б не выжил, тогда еще могли б… а так.
Громов недовольно покачал головой:
— Я так понимаю, нам теперь в Чарльстон путь заказан?
— На этом судне — да, — уверенно отозвался шкипер. — Хотя, не думаю, чтоб они нас запомнили, да и вообще — хорошо рассмотрели. Можно просто сменить судно…
Эти слова прервал громкий хохот боцмана:
— Нет, ну ничего себе — предложение! Сменить судно… то есть — захватить? Как бы нас самих…
— Согласен — сказал чушь, — самокритично признался Хименес. — Однако ж надо думать — что делать? Провизии у нас в обрез, да и пресной воды тоже.
По сему поводу, немного отдохнув, созвали собрание — капитан Андреас Громахо предоставил решение столь сложного вопроса людям, куда более опытным в морском деле, нежели он сам. Совещались недолго: признав избранную ранее стратегию в принципе верной, высказались лишь за смену тактики, решив просто-напросто заменить Чарльстон на какой-нибудь другой порт в английских колониях, ближайшей из которых — кроме запретной теперь Каролины — являлась Виргиния, с крупным торговым портом в Джеймстауне — средоточием торговли рабами.
— Что Чарльстон, что Джеймстон — один черт! — рубанув рукой воздух, подвел итог боцман. — Только вот продуктов и воды у нас до Виргинии точно не хватит.
— Свернем к берегу и все купим! — на правах капитана Громов возражений не слушал. — Деньги у нас, хоть и небольшие, но есть.
— Не купим, так захватим, — ухмыльнулся про себя старый брыластый дьявол Гильермо. — Впрочем, капитан прав — надо идти к берегу, не ждать же какое-нибудь суденышко… тут их много, так ведь удачи два раза кряду не будет!
— Да, не стоит испытывать Господнее терпение, — согласно покивал каменщик Рамон.

Для разработки более подробного плана дальнейших действий «командный состав» «Эсмеральды» чуть позже собрался в капитанской каюте. На совете, кроме «господина капитана», шкипера Альфонсо Хименеса и боцмана, еще присутствовал… юный индеец Саланко, приглашенный по настоянию Громова.
— И зачем нам этот краснокожий черт? — бурчал про себя Гильермо. — Что нам может присоветовать этот глупый дикарь?
— Думаю, многое может, — осадил старого моряка Андрей. — Мы ведь высадимся где-то между Чарльстоном и Сан-Агустином, так?
— Так, — хмуро кивнул шкипер. — Могу даже сказать точнее — где.
«Сеньор капитан» махнул рукой:
— Не нужно точнее, ясно и так — это земли Южная Каролина. Земли маскогов.
— Кого? — оба моряка непонимающе переглянулись. — Мы что-то не очень поняли, о ком вы говорите, сеньор?
— Маскоги — этот такой народ, племя, родичи нашего индейца — вот его.
Громов кивнул на Саланко, молча, как идол, сидевшего на корточках у самой двери.
Хименес вскинул глаза:
— Так вы хотите сказать…
— Именно! Этот парень хорошо знает местность.
Боцман невежливо хмыкнул и выругался, бросив на индейца презрительный взгляд:
— А с чего вы взяли, что этот краснорожий дикарь будет нам помогать?
— Любезный Гильермо, я бы просил вас не обзывать больше дикарем моего друга, — попросил «господин капитан» вполне светским тоном, но холодно-стальные глаза его при этом сверкнули так, что боцман счел за лучшее проглотить язык и почти все оставшееся время просидел молча.
— Саланко — благородный человек, сын местного индейского барона или графа… уж не знаю, как они там именуются, — подлаживаясь под мировоззрение собеседников, пояснил молодой человек.
И тут же, обернувшись к индейцу, перевел все на английский:
— Я сказал им, что ты — сын вождя.
Саланко вдруг вскинул голову и, поднявшись на ноги, поклонился, с непостижимой грацией и гордостью приложив руку к сердцу:
— Вы не ошиблись, сэр! Мой отец и в самом деле был вождем. Он погиб. В схватке.
— Ого! — не выдержал боцман. — Эта краснорожая обез… этот наш друг понимает английскую речь?
— Лучше нас с вами, друзья мои, — рассмеялся Громов. — Саланко — человек благородный, человек слова! Он поможет нам и покажет нам все пути.
На том совет закончился, и, за полным отсутствием выпитого еще вчера рома, все отправились спать — шкипер Хименес — в расположенную рядом каюту, боцман — в свою каморку на носу, а сын индейского вождя — на палубу, где и спал прямо на голых досках.
Андрей прошелся по корме, полной грудью вдыхая морской воздух, куда более свежий, нежели днем. Опираясь на фальшборт, постоял, глядя на желтые звезды, полюбовался огромной луной, свет которой отражался в черных волнах дрожащей медно-золотистой дорожкой. Громову вспомнилась вдруг такая же луна, такая же дорожка, только там, в Калелье… в той Калелье, не в этой. Как-то поздним вечером они отправились с Владой на старинную площадь у церкви Святых Марии и Николая, послушать какого-то местного певца. Долго не слушали — убежали к морю, купались, а в небе висела точно такая же луна, и точно такая же дорожка убегала к берегу, к памятнику национальному каталонскому танцу — сардане. Вот просвистела последняя электричка на Бланес или Масанес… Андрей положил руку подруге на грудь…

— Сэр, — тихо позвал кто-то.
Молодой человек обернулся, увидев незаметно подошедшего Саланко.
Усмехнулся:
— Что, и тебе не спится, друг мой?
— Сэр, можно мне спросить?
В огромных антрацитово-блестящих глазах юноши отражалась луна.
Громов махнул рукой:
— Спрашивай.
— Вы католик, сэр?
— Почему ты так решил? — удивленно моргнул лейтенант.
— Я сам христианин, католик, — Саланко неожиданно улыбнулся и перекрестился на луну. — Я знаю католиков, знаю пуритан, знаю англиканскую церковь… Из всех них только католики считают нас, кого вы называете индейцами, за людей. Я могу жениться на любой испанской девушке — и это никому не покажется чем-то дурным, наоборот, ведь я — сын вождя, кабальеро. — Переводя дух от неожиданно длинной речи, юный индеец чуть помолчал и продолжил с убеждением, выдававшим склонность к долгим раздумьям и вполне философским выводам. — Если же я только попрошу руки англичанки… тем более воспитанной в пуританской вере, нас обоих закидают камнями. А меня могут и повесить, и сжечь… как сожгли мою мать, Синюю Тучку.
Парень закусил губу, и Громов молча положил руку ему на плечо, острое, горячее и худое.
— Я не католик, Саланко. Я — православный. Вот… — молодой человек дотронулся до своей шеи, собираясь показать парнишке медальон с Тихвинской Одигитрией, который всегда был при нем… да вспомнил, что подарил Одигитрию Бьянке. Может быть, неправильно сделал? Кто ж такие вещи дарит? Но… тогда сложилась такая ситуация, что просто нужно было подарить эту иконку, пусть хоть какая-то надежда… увы!
— Право… славо… — не понял юноша. — Нет. Не слыхал про такую веру. Она христианская?
Громов рассмеялся:
— Вполне! Знаешь такую страну — Россию?
— Нет… не слыхал.
— Вот теперь знай.
— Я расспрошу о ней миссионеров.

«Санта Эсмеральда» бросила якорь в небольшой бухточке, обрамленной густой зеленью с вкраплениями каких-то ярко-розовых и лиловых цветов, вокруг которых летали пестрые бабочки и стрекозы. Была ли это еще территория испанских колоний, или уже Каролина, не мог сказать даже всезнающий шкипер Альфонсо Хименес, впрочем, этот вопрос сейчас занимал Громова меньше всего — гораздо важнее было как можно быстрее встретиться с маскогами.
— О, мы очень быстро найдем их, сэр! — обрадованно заверил Саланко. — Селения рода кусабо всего лишь в десятке миль. Я поговорю со старейшинами, мы снабдим вас мукою и мясом, а воду вы сможете набрать здесь неподалеку, в ручье.
Юный индеец улыбнулся и, махнув на прощание рукой, скрылся в зарослях, только его и видели.
— Зря вы отпустили его одного, — выбравшись из шлюпки, вскользь заметил шкипер. — Если этот парень просто сбежит — это еще не самое страшное. А вдруг его соплеменники решат захватить корабль, а нас либо убить, либо обратить в рабство…
— Нет, рабами мы не станем, — успокоил Андрей, пряча усмешку в уголках губ. — Не дадут. Здешние племена — людоеды.
— Людоеды?! — Альфонсо тут же подскочил, словно его только что ужалила ядовитая змея, и Громову стоило немалых трудов успокоить этого обычно весьма флегматичного человека.
— Ну что вы так распереживались, достопочтенный господин Хименес? Разве не видите — я же шучу!
— Ну и шутки у вас, сеньор капитан, — шкипер в сердцах выругался, а затем, уже более спокойно, предложил усилить вахту.
— Можно и усилить, — охотно согласился молодой человек. — Только вот воду тогда кто таскать будет — мы с вами?
Ручей оказался не так уж и близко, примерно в полукилометре от бухты, и воду в тяжелых бочонках таскали все рядовые члены экипажа, кроме трех вахтенных… которых, подумав, и сменили сам капитан, шкипер и боцман. Ну раз уж такое дело! Еще на корабле осталась Аньеза — облаченная в мужскую рубашку и короткие штаны, девчонка смело забралась на марсовую площадку, едва только об этом упомянул боцман — мол, надо бы кое-кому и сверху посматривать.
— Ну что, душа моя? — запрокинув голову, крикнул «сеньор капитан». — Что-нибудь видно?
— Ой, много чего! — Аньеза аж взвизгнула от восторга. — Лес кругом, такой густой-густой, как у нас близ Жироны, а еще цветы, травы… Голубые такие… А далеко-далеко — горы. Синие, туманные. Красиво!
— Ты людей высматривай, а не горами любуйся, — хмыкнув, посоветовал боцман. — И на море поглядывать не забудь, если тут есть вода — вдруг кто-то еще заглянет?
Испанский флаг и красно-желтые вымпелы были давным-давно убраны с мачт и флагштока, никаких других в запасниках «Святой Эсмеральды» не нашлось, так что определить национальную принадлежность судна не представлялось никакой возможности даже вблизи… что, конечно же, не могло не насторожить экипажи встречных судов. Но еще более их насторожило бы испанское знамя, ведь все корабли здесь — за небольшими вкраплениями голландцев и французов — явно были б английскими. Так что лучше уж так, без флага… Не «Веселый Роджер» же вешать!
Водный запас судна пополнялся куда медленнее, нежели бы хотелось, — сказывались недостаток экипажа и жара — Мартин, к примеру, сделав три ходки, просто упал на песок и с минуту лежал без движения, отдыхал, пока проходивший мимо Сильвио не пнул его ногой:
— Эй, поднимайся, бездельник!
Парнишка тут же встрепенулся:
— Да, да… сейчас.
— Этак мы до морковкина заговенья протянем, — посматривая на водоносов, вздохнул Громов.
— Как-как? — шкипер в изумлении приподнял брови. — До морковь… При чем тут морковь?
— Это такая русская пословица, — охотно пояснил «сеньор капитан». — Означает…
— Корабль!!! — истошно закричала сверху Аньеза. — Слева по борту — судно! Во-он там, за кустами, смотрите!
Все трое, как один, повернули головы. Из-за кустов, росших на мысу, слева, медленно и величаво выплывали мачты. Пока виднелись только лишь брамсели да стеньги, но, судя по количеству мачт — три, — это было какое-то большое судно, куда больше двухмачтовой «Эсмеральды», быть может, даже военный фрегат!
— На корме английский флаг! — свесившись вниз, бойко доложила Аньеза. — А на мачтах… Ой! Да вы сами видите.
Вот то-то, что «ой»! Теперь-то наконец и Громов, и все остальные смогли рассмотреть полосатые красно-желтые вымпелы…
— Каталонцы! — радостно осклабился боцман. — Наши!
— Подождите радоваться, Гильермо!
Шкипер, однако, оставался хмурым, пристально вглядываясь в оснастку чужого корабля… А вот поднял голову и крикнул:
— Эй, марсовый! Какого цвета корпус судна? Случайно не красный?
— Именно так, — всмотревшись, отозвалась девчонка. — Красный, сеньор!
— Тысяча дьяволов!!!
Теперь и с лица боцмана быстро сползла улыбка, едва только из-за мыса показался наконец весь корабль — очень красивый, изящный, мощный… с выкрашенными в яркий красный цвет деками и кормой.
— «Барон Рохо»! — сквозь зубы прошептал шкипер. — Вот так встреча…
— Две дюжины пушек с каждого борта, — напряженно всматриваясь в борта зловещего судна, вторил своему приятелю боцман. — Да не наши двенадцатифунтовочки — те больше будут, двадцать четыре фунта! Слишком близко подошел… достаточно одного плевка. Что будем делать, сеньор капитан? Пока не поздно, сдаваться?
— Ну зачем же сдаваться? Мы ведь им не враги.
Громов пожал плечами, повязывая поверх камзола изящный светло-зеленый галстук, — молодой человек уже успел одеться, как на парад — в кафтане и нитяных чулках, при шпаге, с пижонской тростью в руках.
— Не враги, — согласился шкипер. — Только вот знают ли они об этом. И — самое главное — захотят ли знать?
А «Красный Барон» уже бросал якорь рядом, грозно таращась пушками из открытых портов. Видно было, как на корме какой-то человек в синем кафтане приложил к глазу подзорную трубу. Впрочем, что тут было разглядывать — между судами оставалось всего-то с полсотни шагов.
— Давид и Голиаф, — мрачно пошутил Альфонсо Хименес. — Только, увы, нам с этим Голиафом при любом раскладе не справиться.
Улыбаясь как можно шире, Андрей слегка поклонился в сторону высокой, покрытой позолоченным узорочьем кормы чужака и, махнув треуголкой, громко, по-английски, сказал:
— Рад приветствовать вас, господа, на краю света!
— Кто такие? — передав подзорную трубу проворно подбежавшему мальчишке-юнге, не очень-то любезно осведомился… похоже, что капитан.
Поистине мрачный тип, с каким-то землистым лицом и кривыми, как у прирожденного кавалериста, ногами. Так вот он какой, пресловутый Гаррота, овеянный дурной славой капитан «Барона Рохо»! Впрочем, разглядеть во всех подробностях черты лица сейчас было трудно…
— Я — капитан Руд ван Гуллит из Амстердама, — тут же представился Громов. — Иду в Чарльстон с грузом пеньки. Вот, заглянул за водичкой…
— А где же ваши флаги?
— Шторм потрепал. А запасных мы не взяли.
— Что ж еще от вас, торгашей, ждать?! Кстати, мы тоже в Чарльстон… — обернувшись к подскочившему человеку — по всей видимости, боцману или старпому, — капитан «Красного Барона» захохотал. — Так я и думал, что это голландцы! Кому еще тут быть? Англичане прошли бы прямо в порт. Что?
Что-то переспросив, он яростно хватанул кулаком по фальшборту:
— Так выбросьте эту падаль рыбам на корм! Не забудьте только браслеты снять, они стоят денег… — распорядившись, Гаррота с усмешкой посмотрел на Громова. — Ну бывай, Голландец! В Чарльстоне встретимся.
С борта вниз полетело черное тело… всплеснула вода, и стаи хищных рыб бросились к неожиданной пище.
— А он везет чернокожих рабов, — вполголоса промолвил шкипер. — Потому и не напал, хотя и мог бы. Зачем ему связываться с нашей пенькой? С живым-то товаром…
Боцман наконец перевел дух и ухмыльнулся:
— К тому же они не знают, сколько нас! И это тоже неплохо.

«Красный Барон» запасся пресной водой намного быстрее, нежели захваченный беглецами бриг, и тут же отвалил, вежливо отсалютовав флагом. В ответ расторопный «сеньор капитан» грохнул из кулеврины холостым зарядом в небо, выказав еще большую вежливость, уже граничившую с подобострастием — в конце концов «Барон Рохо» — это не строевой английский фрегат, чтобы приветствовать его таким образом. Впрочем, капитан Гаррота воспринял сие как должное.
— Слава богу, ушли, — утерев выступивший на лбу пот, шкипер посмотрел на марсовую площадку и хмыкнул. — А девчонка-то ничего, глазастая, жалко, что маленькая еще, на мальчишку похожая…
— Да, титек почти нету еще! Ничего, вырастет! — похотливо хохотнул боцман.
— Вырасти-то вырастет — так это сколько ждать?!
Неожиданно обозначенная сеньором проблема была общей для экипажей всех отправляющихся в дальнее плаванье кораблей — нерешенный сексуальный вопрос доводил моряков до изжоги, и это еще в лучшем случае. Именно для того, чтобы не вызвать неизбежных в данном случае зависти и раздора, брать в плаванье женщин строго-настрого запрещалось… хотя вполне в традициях считалось использовать вместо женщин юнг, однако и юнги нередко являлись причинами для кровавых разборок и драк. Все секс, будь он неладен!
«Красный Барон» оставил после себя кучу мусора — какие-то разбитые бочонки, ящики, щепки — их как раз использовали для костра.
— «…ан-Хосе» — подняв обломок, прочитал Громов. — Наверное, Сан-Хосе. Такой город.
Стоявший рядом шкипер скривил губы и хмыкнул:
— Да нет, не город. Это большой корабль, один из «серебряных» галеонов Испанского королевства. Странная находка!
— Почему странная?
— «Барону Рохо» при всем желании не справиться с таким галеоном, даже с одним. Хотя, судя по этой находке… Ладно, что зря гадать? Не пора ли обедать?

Индейцы явились к вечеру. Высокие, статные и красивые люди, некоторые — в английских кафтанах с клапанами на карманах и лентами. Сам Саланко, вместо привычной набедренной повязки на чреслах, красовался в красном, с золочеными пуговицами, камзоле без рукавов, кюлотах и высоких ботфортах, надетых, как видно, из желания подчеркнуть свой социальный статус. Воротник ослепительно-белой рубашки сына вождя был широко распахнут, выставляя напоказ изящный золотой крестик на тонкой цепочке. Вообще, юный индеец сейчас больше напоминал какого-нибудь знатного испанского гранда, а не племенного главаря дикарей.
— Мы принесли вам провизию, — добравшись до корабля на специально высланной шлюпке, поклонился Саланко. — И еще — привели людей. Это беглые… они просятся на корабль, а уж взять их или нет, решать вам.
— Беглые? — услыхав знакомое английское слово, боцман тотчас же засобирался на берег. — Надо прокатиться, сеньор капитан. Посмотрим, что там за сброд? Может, да пригодится кто-нибудь.
Среди беглых оказалось полтора десятка белых и дюжина негров, последние вообще плохо понимали любой цивилизованный язык, не имели никакого представления, что делать дальше. Пожалуй, одно было хорошо — белых каторжников они слушались беспрекословно.
Конечно, Андрей прекрасно понимал, чем грозит принятие в экипаж «Эсмеральды» таких людей, однако сложившаяся ситуация не давала никакой возможности быть переборчивыми: когда каждая пара рук на счету, рад будешь и неграм, и каторжникам… тем более что сам-то Громов — кто?
За принятие новых членов активно выступили и боцман, и шкипер Хименес — этих двоих можно было понять, ведь, как сильно подозревал лейтенант, оба они связывали свое ближайшее будущее с лихими пиратскими рейдами — а для этого нужны были люди, желательно — смелые и готовые на все. Как раз такие, какие и явились, точнее — были приведены соплеменниками Саланко, не скрывавшими своей радости при столь удачном для племени повороте дела. Что и говорить — сбагрили беглых, и ладно, можно сказать — помогли, могли ведь и просто убить… наверное. Впрочем, Саланко уверял, что нет, не могли — каторжники ведь не жили в племени, обитали рядом, правда, пока особых хлопот маскогам не доставляли, но кто знает, как пошло бы дальше? А тут появилась такая возможность — ищущий команду корабль… и желавшие иной жизни люди.
Пока знакомились, пока боцман со шкипером беседовали с новыми «матросами», давно уже стемнело. В бархатном темно-синем небе повисла луна, и отражениями далеких звезд вспыхнули на берегу разложенные индейцами костры.

— С вашего разрешения, я усилю вахту, сеньор, — войдя в капитанскую каюту, испросил разрешения шкипер. — Мы с боцманом не доверяем этим краснокожим дикарям — их слишком много. Вдруг захотят напасть?
Громов с сомнением покачал головой:
— Не думаю, что им нужен корабль. А хотя… усиливайте — местность незнакомая, разумная осторожность не помешает. Что-то еще?
Хименес на пороге обернулся:
— Я бы посоветовал вам, сеньор, отправить завтра с индейцами нашу парочку — парня и девку. Боюсь, во время плаванья они могут вызвать раздоры, а это нам ни к чему.
— Посмотрим, — неопределенно отозвался Андрей.
— Вот-вот, подумайте…
Шкипер нынче вел себя не так, как всегда, как-то более уверенно, а боцман — так и вообще нагло! И причину тому Громов знал, а потому и сам не стал сидеть сложа руки, выйдя на палубу и накоротке переговорив со всеми, кому доверял. Худшие опасения лейтенанта подтвердились! По словам Рамона Кареды, вновь прибывшие после беседы с боцманом вели себя вызывающе, отпускали соленые шуточки в адрес прежней команды, и пару раз уже пытались пристать к Аньезе… правда, пока принимали ее за мальчика.
— Узнают, что девка, — никто их не удержит, — хмуро бросил Рамон. — Кстати, наш Сильвио, похоже, тоже захотел стать рыцарем удачи.
Громов угрюмо хмыкнул:
— Скатертью дорога! А ты? Что намерен делать ты?
— То, что решил раньше! — упрямо набычившись, заверил Кареда. — Я хороший каменщик — ты знаешь, Андреас. Открою кирпичную мастерскую, заведу семью. И честным трудом заработаю денег больше, чем весь этот сброд!
— Поистине достойные слова.
— Нашему Деревенщине тоже не по душе вся эта компания. Гонсало — парень простой, и в душегубы подаваться не хочет.
— Я тоже не собираюсь…
— Я вижу.
Чуть помолчав, каменщик обернулся к левому борту, где гуртовались каторжники и — чуть подальше — негры:
— Что ж, даст Бог — до Виргинии доберемся, а там — пропади они все пропадом!
— Твои б слова да Богу в уши, — усмехнулся «сеньор лейтенант»… или капитан? Пока еще капитан…

Впрочем, утром все пошло гладко. Дул легкий бриз, в голубом небе ярко светило солнце, и пенные языки бирюзовых волн ласково лизали белый песок пляжа. Побрившаяся и вымывшаяся команда — молодец к молодцу! — выстроилась на юте, громкими криками приветствуя капитана.
Громов, при шпаге, в кафтане и треуголке, заложив руки за спину, поздоровался с моряками и, обернувшись, кивнул шкиперу:
— Снимаемся с якоря и идем в Виргинию. Командуйте, сеньор Хименес!
Индейцы не соврали: среди каторжников явно имелись бывшие моряки, судя по тому, как ловко они управлялись с парусами и всем прочим. Не прошло и пяти минут, как «Санта Эсмеральда» вышла в океан и, меняя галсы — ветер вовсе не был попутным, — взяли курс на север.
Стоявшие на берегу маскоги, проводив уходящий бриг невозмутимыми взглядами, подхватили свои пожитки и исчезли в лесу. Лишь Саланко еще некоторое время смотрел вслед судну и, когда белые паруса брига растаяли в далекой дымке, бросился догонять своих.
— Меняем галс… Приготовиться! — оставив штурвал вахтенному, шкипер с довольным видом командовал моряками.
Боцман Гильермо тоже казался довольным не менее, а то и более — похоже, у него уже даже появились любимчики из числа новоприбывших, все как на подбор, довольно гнусные типы с пропитыми физиономиями висельников.
Судно ходко шло в виду берега, за кормой болталась привязанная на канате разъездная шлюпка, которую так и не подняли на борт, — капитан на этот счет никаких распоряжений не отдавал.
После довольно сытного обеда Громов прилег отдохнуть в капитанской каюте, однако же вздремнуть ему так и не дали: вежливо постучав, в каюту заглянул Мартин.
— Могу я поговорить с вами, сеньор? — взволнованно произнес юноша.
Андрей молча махнул рукой, и Мартин продолжил, время от времени опасливо поглядывая на дверь:
— Я кое-что слышал, сеньор… от этих новеньких. Они меж собою шепчутся… и даже уже не шепчутся, а открыто говорят вслух!
— И о чем же? — вскинул глаза «пока еще капитан».
— Они готовят бунт, сеньор!!! Заговор! Боцман и шкипер — тому способствуют, я сам видел, как они сговаривались.
Громов вскинул голову:
— Тебе не показалось?
— Да нет же, нет! — в отчаянии выкрикнул Мартин. — Слух у меня хороший, а вот предчувствия — очень даже плохие. Они хотят… хотят выбрать себе нового капитана — боцмана! — он уже обещал выкатить весь ром… и отдать Аньезу! О, святая дева, что же делать, что?!
— Во-первых, не надо так громко кричать, — поднявшись, Андрей ободряюще тряхнул подростка за плечи. — Во-вторых — где Аньеза?
— Там, на носу. Прячется в каморке для кока.
— Как стемнеет, приведешь ее сюда. От греха подальше. И вот еще что… — Громов придержал за локоть уже готового сорваться с места парня. — Передай Рамону — пусть вместе с Деревенщиной незаметно перенесут сюда все мушкеты, сам же спустись к пушкам и подмочи порох, вода, слава богу, есть. Все понял?
— Да, сеньор!
Кивнув, Мартин выбежал из каюты, а Громов, немного полежав, тоже вышел на палубу: походил по корме, поболтал со шкипером, с вахтенным, а затем оперся на фальшборт рядом с кулевриной и долго смотрел в море. В случае чего, кулеврины тоже не должны были выстрелить…
— Эй, матрос! Что-то жарко… Принеси-ка водички!
— Сей момент, господин капитан.

Тучи начали сгущаться к вечеру — и в прямом, и в переносном смысле слова: небо нахмурилось, и паруса бессильно повисли, наступил полный штиль, затишье, как оно всегда и бывает перед грозой или бурей. Слава богу, опытный шкипер Хименес уже привел судно к гавани, оставалось лишь чуть-чуть, один рывок, когда поднимется ветер… Бросить якорь, укрыться от волн, а там оставалось лишь только молиться.
Шестеро матросов, повиснув на вантах фок-мачты, ждали команды…
Ждали…
И вот темно-синее небо расколола яркая молния, грянул гром, и порыв ветра взметнул волны в корму!
— Фок-брамсель! — шкипер махнул рукой, и на самом верху фок-мачты упал, сразу же наполнившись ветром, парус.
Мачта накренилась, но выдержала, и судно, дернувшись, резко подалось к берегу, подгоняемое ударами волн.
— Фок-брамсель — спустить! Якорь!!!
Снова гром. Брызги. Упал, зацепился за дно тяжелый якорь, судно встало у берега, очень даже вовремя укрывшись от поднявшихся волн.
Упали на палубу крупные капли дождя, начался ливень, и, повинуясь командам, матросы забегали по всему кораблю, укрывая парусиной то, что нужно было укрыть.
— Принимайте, сеньор! — Рамон Кареда и Гонсало Деревенщина втащили в каюту капитана завернутые в парусину мушкеты. — Сейчас еще принесем.
— Отлично, — Громов потер руки. — Впрочем, может, они и не понадобятся.
— Так не тащить?
— Тащить обязательно! На всякий случай — пусть будут.
Следующим рейсом в капитанскую каюту вместе с мушкетами доставили и Аньезу — мокрую и похожую на нахохлившегося воробышка. Громов бросил ей найденную среди вещей прежнего капитана рубаху:
— Переодевайся. Я отвернусь.
Пока девчонка одевалась, Андрей смотрел в кормовое окно. До берега оставалось метров двести или чуть более…
— Аньеза, ты плавать умеешь?
— Не очень хорошо, сеньор.
— Это плохо, что не очень… Впрочем, Каменщик, верно, такой же пловец, как и ты… Ладно! Поглядим еще, как все будет.
Буря стихла так же внезапно, как и началась. Сначала перестал дуть ветер, следом за ним успокоились, улеглись волны, раскаты грома слышались уже где-то вдали, и лишь дождь все еще поливал как из ведра… но и он к вечеру кончился, на радость всей команде брига.
Уже ближе к ночи, после приборки судна, в каюту Громова постучал какой-то незнакомый парень из вновь прибывших:
— Вас желают видеть, сэр. Тут, у кормы, все собрались, и…
— Желают видеть — приду. Ждите!
Предчувствуя недоброе, молодой человек на всякий случай поднял оконные рамы, впуская в каюту свежий морской воздух, напоенный озоном и йодом. Где-то далеко на горизонте пылали зарницы, золотисто-палевое, с рваной просинью, небо быстро темнело, возвещая наступление ночи.
— Не замерзнешь? — уходя, Громов обернулся на возившуюся с мушкетом Аньезу и хмыкнул. — Смотри не застрелись, девочка!
— Не застрелюсь, — улыбнулась девчонка. — И не замерзну — я же переоделась.
В широкой, заправленной в короткие кюлоты рубахе смотрелась она довольно забавно — этаким златовласым принцем.
Поднявшись на корму по узкому деревянному трапу, Андрей кивком приветствовал собравшихся — ему ответили лишь свои: Каменщик Рамон, Деревенщина, Мартин… Даже Головешка и тот смотрел будто бы вдаль, не говоря уже о всех прочих. Шкипер Хименес деловито возился с сектантом, словно бы все происходящее вокруг его не касалось — скорее всего, так оно и было, — а уж боцман-то ходил гоголем! Еще бы, ведь как раз сейчас наступал его звездный час.
Собственно, боцман первым и начал:
— Мы тут посовещались с народом, лейтенант. И решили переизбрать капитана, как среди вольных людей и принято. Новая команда, новый капитан — все по неписаному закону братства.
Молодой человек хмыкнул:
— Скорей — по понятиям. И кого же выбрали?
— А меня! — гнусно ухмыльнулся Гильермо. — Тебя же, лейтенант, я объявляю пленником! Уж больно подозрительный ты тип, верно, парни?
Собравшиеся одобрительно зашумели, точнее, попытались зашуметь, да Громов не дал, прервав начавшийся шум громким начальственным рыком:
— А ну молчать, сволочь, дьявол вас разрази!
Все разом заткнулись, даже самонадеянный боцман попятился.
— Первого, кто еще вякнет — проткну насквозь! — лейтенант выхватил шпагу, в этот момент было в его холодных серо-стальных глазах что-то такое, что заставило прислушаться весь корабельный сброд.
— Вот-вот, — скривив губы, промолвил Андрей уже гораздо тише. — Теперь внимательно выслушаете меня… Я сказал — внимательно!!! Кому не понятно? Кто-то в ад захотел? Сейчас отправлю!
Добившись гробовой тишины, сеньор лейтенант продолжил, не выпуская из руки шпагу:
— Вам, верно, забыли сказать, что мне не нужен этот корабль, я… и кое-кто еще вовсе не собираемся становиться душегубами. А потому мне плевать, кого вы там выбрали своим капитаном — идиота боцмана или кого еще… Да хоть самого черта! Мы покинем бриг, высадившись недалеко от Чарльстона, вы туда нас и доставите, а дальше — делайте, что хотите. И еще…
— А вот врешь! — побагровев, неожиданно заверещал боцман. — Чего это ты тут раскомандовался? Не слушайте его, ребята! Теперь я — ваш капитан, а своих обещаний я не забываю. Обещал ром — пожалуйста, обещал девку — берите… Она сейчас как раз в каюте этого типа, — с гнусной ухмылкой Гильермо кивнул на Громова. — Он с ней один забавляется, а мне… мне ничего для вас не жалко, такой уж я человек! Идите, берите девку, а этого… этого я лично выброшу за борт! А ну прыгай, тварь! Не хочешь? Тогда умри!
С этими словами боцман выхватил из-за пояса тесак и, грозно размахивая им, подскочил к низложенному капитану, имея явное намерение проткнуть тому грудь… Однако не на того нарвался — уроки месье Кавузака прошли вовсе не зря. Да, они обошлись недешево… но и дорогого стоили.
Чуть уклонившись в сторону, Громов насадил разъяренного боцмана на острие шпаги, легко и изящно, как ботаник — на иголку жука.
Хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, несостоявшийся пиратский вожак мешком повалился на палубу, Андрей едва успел выдернуть из толстого брюха клинок — жалко было ломать, шпага добрая.
Вытащил, взмахнул — полетели вокруг мелкие брызги крови:
— Ну кто еще?
Матросы опасливо попятились, лишь хитрый шкипер Хименес все так же возился с сектантом, ни во что особо не ввязываясь.
Снова наступила гнетущая тишина, лишь слышно было, как поскрипывают снасти. И в этот момент из капитанской каюты донесся выстрел!
Потом — почти сразу — еще… и еще…
— За мной!
Обернувшись, Громов махнул шпагой своим и со всех ног бросился к каюте, едва не споткнувшись о валявшиеся перед распахнутой дверью трупы. Одному снесло полбашки, разметав по коридору мозги, другому разворотило грудь, из страшной кровавой раны торчали белые ребра, третий… на третьего лейтенант не взглянул, услыхав тоненький напряженный голос:
— А ну не входить! Выстрелю!
— Спокойно, Аньеза, свои.
Вбежав в каюту, Громов едва не расхохотался, увидев рядком уложенные на столе мушкеты — иначе б как же девчоночка смогла их удержать?
— Я смотрю, ты тут даром времени не теряла. Отдачей не ушибло?
— Ушибло, — кивнула девушка. — Плечо очень болит, вон…
Она приспустила рубашку, и Громов ахнул, увидев огромный синяк, расплывавшийся на правом плечике Аньезы синей бесформенной кляксой.
— Ничего, девочка, главное — сама жива. Ага! Вот и наши!
В каюту, один за другим, вбежали оставшиеся соратники Андрея — Каменщик, Деревенщина, Мартин… Не хватало лишь Головешки Сильвио — но он сделал свой выбор.
— Быстро заряжайте мушкеты, — распорядился Громов, подходя к распахнутому окну. — Чуток негодяев подержим и уйдем без проблем. Слава богу, они забыли поднять на борт шлюпку.
— Они не забыли, — оторвался от мушкета Мартин. — Это шкипер приказал оставить шлюпку на привязи, я сам слышал. А боцман-то был против!
— Значит, шкипер… — Андрей ухмыльнулся. — Я всегда знал, что сеньор Хименес очень умный и расчетливый человек. Добился всего, чего хотел — получил и корабль, и команду, убрав сразу двух опасных конкурентов — боцмана и меня… Или у вас есть сомнения, кто будет здесь капитаном? Что ж, тем лучше! Скорее в шлюпку, друзья! Думаю, преследовать нас никто не станет.
Громов как в воду глядел — никаких действий против беглецов не предприняли: дали спокойно перебраться по канату в шлюпку, даже пару мушкетов с собой прихватить никто не препятствовал. А зачем? Капитан Альфонсо Хименес и так получал все, что хотел.
Дружно навалившись на весла, беглецы направили лодку к берегу, время от времени оглядываясь на казавшуюся непомерно высокой корму «Святой Эсмеральды». Серебряная луна, отражаясь в черной спокойной воде, безразлично взирала на бриг и плывущую к берегу шлюпку. Светало.

До наступления темноты путники успели пройти на север километров пятнадцать, больше просто не вышло — по пути отдыхали, охотились, даже как-то выкупались в ручье, и у подобного же ручья заночевали.
А утром обнаружили выставленного часового — Мартина, ему выпала очередь — лежащим связанным у догорающего костра! Мало того, рядом с ним, на корточках, сидел плечистый индеец в кожаных леггинсах, мокасинах и в украшенной бахромой оленьей куртке. Прическу его украшали перья какой-то птицы, а бесстрастная физиономия напоминала лицо югославского актера Гойко Митича — ну кого же еще-то?
Никаких враждебных действий незваный гость не предпринимал, просто сидел да ворошил длинным прутом угли.
— Э… доброе утро, сэр… — поднявшись на ноги, вежливо поздоровался Громов по-английски.
— И вам добрый день, — индеец вовсе не выглядел букой, правда, тут же предупредил: — Прошу не делать резких движений, здесь вокруг мои верные воины, — а стреляют они, могу вас уверить, метко.
— Хорошо, — предупредив своих, Андрей уселся на бревно рядом и хмыкнул. — Вы, верно, желаете что-то спросить?
Незнакомец невозмутимо кивнул:
— Спрошу. А вы ответите. А потом я решу, что с вами делать. Итак — кто вы и что вам надобно на священной земле маскогов?
— А, так вы маскоги! — обрадованно протянул Громов. — Как же знаю. Есть у нас и добрые знакомые среди них… один молодой человек, по имени… Грозовая Туча, вот-вот готовая изойти дождем… Нет — ливнем!
— Я знаю Саланко. Он славный воин, хотя и юн, — индеец бросил на собеседника пристальный недоверчивый взгляд. — И если Саланко знает вас — тогда все хорошо. Если же вы лжете…
— Клянусь Святой Девой!
— …тогда мы медленно снимем с вас кожу.
— Вот добрый человек! — с отвращением сплюнул Громов. — А еще по-английски разговариваете, словно какой-нибудь лорд.
К большому удивлению всех, индеец вдруг рассмеялся, весело и беззаботно, как могут смеяться, пожалуй, лишь не обремененные никакими заботами дети.
— Это шутка, — посмеявшись, пояснил незваный гость. — Мы вовсе не такие кровожадные, как почему-то думают бледнолицые.
— Шутник вы…
— А вот насчет Саланко — не шутка. Он будет в нашей деревне к полудню, сегодня большой праздник — смотрины невест!

Они подъехали к городу на закате, верхом на гнедых конях — беглецы, Саланко и его родич-шутник, со сложным именем «Человек, бросающий камни, от которых на воде расходятся большие круги»… впрочем, этот веселый человек откликался и на более простое английское имя Джордж.
— Ну вот вам и Чарльстон, — обернувшись в седле, указал рукою Саланко. — Вон там, на холме — церковь, там — улицы, дома, а вон, чуть левее — гавань. Туда и идите — в портовых тавернах ни один незнакомец подозрений не вызовет.
— Ежели не будет сорить фальшивыми золотыми монетами! — не преминул пошутить Джордж. — Тогда уж конечно, подозрения вызовет обязательно. А все-таки зря вы не остались в нашей деревне, парни! Выбрали б себе невест… Особенно вы, Гонсало, — индеец повернулся к Деревенщине. — Такой сильный человек! Ах, какие взгляды кидала на вас наша первая красавица, Сиреневый Лепесток. Если б на меня так девушка смотрела, я б точно никуда не уехал.
— Напрасно вы это ему говорите, Джордж, — усмехнулся Громов. — Наш славный Гонсало плохо понимает английский. Ну что, пора прощаться… — молодой человек спешился и подошел к Саланко. — Спасибо за все, дружище. И за приют, и за лошадей.
Юноша улыбнулся:
— Вам спасибо, сэр. Я помню добро. Если задержитесь в Чарльстоне, можете со мной встретиться — на старом кладбище, у дуба с большим дуплом… Я буду там в пятницу на закате дня.
— Хорошо, будем помнить, — Громов с улыбкой обнял спрыгнувшего с лошади парня, теперь уже не казавшегося тощим и угловатым.
— Я обязательно там буду, — с недобрым прищуром прошептал Саланко. — Есть у меня в этом городе кое-какие дела.

Буквально часа через полтора после прощания с индейцами беглецы уже сидели в уютной портовой корчме с большим ржавым якорем у входа, потягивали недавно сваренное к какому-то местному празднику пиво да прислушивались к разговорам сидевших вокруг моряков, взахлеб обсуждавших нападение на местный военный шлюп.
— Чужой фрегат ка-ак жахнет по «Провиденс» изо всех пушек — так мачты сразу же и попадали.
— Так это что, фрегат был? Неужели испанский?
— Может, и не фрегат, может, галеон… В общем, огромный трехдечный корабль, клянусь святым Якобом!
— А ты раньше про бриг говорил, Эдвард! И точно так же святым Якобом клялся.
— Что? Я — про бриг? Ты б уши-то прочистил, парень! Фрегат это был… Сорокапушечный, а то и больше! Иначе б мы им показали…
— Еще пива? — подбежал к оккупировавшим самый дальний стол беглецам белобрысый мальчишка-слуга.
— Да, по одной… И капусты!
Громов пошарил в карманах… увы… денежки таяли на глазах. Что было при себе, то и взяли, основные запасы бывших хозяев «Святой Эсмеральды» еще раньше ушли на провизию — сам же Андрей и настоял, чтобы честно заплатить индейцам.
Настоял, а теперь вот маялся:
— Эх, нам бы деньжат…
— Так в чем же дело? — кивая на соседний стол, неожиданно рассмеялся Мартин. — Вон, морячки в карты режутся… Я сейчас подсяду, и…
— Хочешь сказать — выиграешь? — Андрей недоверчиво хмыкнул. — Ну-ну…
— Конечно, выиграю, — настаивал подросток. — Я в Барселоне да Матаро еще и не таких раздевал. Только, сеньор Андреас, вы мне денег для затравки дайте… остались еще?
— На! — без лишних слов Громов протянул парню монеты, вспомнив, как ловко тот когда-то вытащил ключи у боцмана «Санта Эулалии».
— Выиграет, — проводив взглядом подошедшего к игрокам парня, одобрительно кивнул Рамон. — Пташка — парень ушлый. Только потом придется за него вступиться, ежели буча пойдет.
«Пташка — парень ушлый»… Не Мартин ли и вырвал страницу из судового журнала «Эулалии»? Видать, там много чего было написано о его делах… в том числе — и картежных. Портной, блин…
Громов рассеянно кивнул и погладил эфес шпаги:
— Пойдет — вступимся. Правда, лучше б без этого обойтись.

Примкнувший к играющим Мартин метал карты довольно уверенно, если не сказать — профессионально. Ловко сдавал, раскладывал, смеялся… Оп! Похоже, что выиграл!
— А ну-ка, покажи своего туза, парень!
— Да что ты привязался, Джо! Я сам видал — честный туз.
Мелькнули карты… тяжелое дыхание… нервный смех… Партия!
Ушлый парнишка сгреб к себе целую кучу серебра… На том игра неожиданно и закончилась, толком и не начавшись, — просто проигравшим не на что больше было играть: серебришко закончилось, а играть на видавшую виды одежку Мартин ни в какую не соглашался:
— Не, парни, ищите денежки…
По-английски он говорил с жутким акцентом, но вполне понятно, представившись, кем и был — каталонцем, и по этому поводу выпив на халяву чарочку рому «во здравие славного короля Карла».
— Уфф!!! — вернувшись к своим, юноша с важным видом высыпал на стол кучу серебра… не такую уж, впрочем, и большую.
Монетки, пряжка, цепочка с каким-то медальоном… Что?!
Громов похолодел… Показалось?
Дрожащими руками он взял кулон… и до крови закусил губу, увидев на своей ладони изображение иконы Святой Богоматери Тихвинской. Той самой…

Глава 12
Лето — осень 1706 г. Чарльстон. Каролина
Барон Рохо

Святая Одигитрия Тихвинская сверкала на ладони Андрея благословенным брильянтом, напоминанием о далеком доме… и о несчастной баронессе, юной красавице Бьянке, принявшей страшную смерть от рук поклонников Сатаны! Красный Барон… проклятая секта! И проклятый корабль — Громов видел его здесь неподалеку, в гавани. Бьянка… Именно ей молодой человек когда-то подарил медальон с изображением Богоматери, и вот теперь — снова держал изящную, оправленную в нержавеющую сталь, иконку в руках… и думал.
Как? Как она могла очутиться здесь, за тридевять земель от Барселоны? Громов вздохнул — да много какими путями. Украшение (оберег!) могли запросто снять с мертвого тела девушки, а уж потом… пути Господни неисповедимы, а Барселона — крупный и весьма посещаемый порт.
А этот «кто-то» — кто снял кулон — несомненно, мог бы сказать хоть что-нибудь о том, куда делось тело Бьянки! Правда, Одигитрия вполне могла попасть сюда через целую цепочку посредников: кто-то снял, кто-то — проиграл в карты или купил, проиграл, снова купил… и так вплоть до Америки, так что надеяться-то особенно было не на что. И все же…
— Во-он тот парень в красном кафтане, — кивком показал Мартин. — Похоже, он уходит уже.
— Вижу, что уходит… Ждите!
Быстро поднявшись, молодой человек нагнал незадачливого картежника уже на улице:
— Можно вас, сэр?
— Вот уж мало кто называет старого Джона Смоллетта сэром! — обернувшись, расхохотался тот.
Невысокого роста, но широкий в плечах, с круглым добродушным лицом, обветренным и покрытым густой сетью морщинок, этот немолодой уже человек чем-то напоминал диккенсоновского мистера Пиквика, как его представлял себе Громов.
— Что вы хотели… сэ-эр?
— Так вы, значит, Джон Смоллетт? Очень приятно. Меня зовут Андреас.
— Вы француз?
— Нет, русский.
— Русский?! Ого! — удивленно воскликнув, мистер Смоллетт окинул собеседника пристальным взглядом, в котором было больше какого-то сельского лукавого любопытства, нежели неприязни либо открытой вражды. — Далеконько же вы забрались… сэ-эр!
— Дядюшка Джон! Эй! — вся проигравшаяся сегодня компания остановилась на углу, у пирса. — Ты что там застрял?
— Шагайте, я догоню, — не оборачиваясь, Смоллетт махнул рукой и вполне дружелюбно улыбнулся. — Так вы, верно, что-то от меня хотите… х-хэ… сэ-эр?
— Да не называйте меня сэром, уважаемый Джон, я все же не английский лорд! — рассмеявшись, молодой человек сделал серьезное лицо и, вытащив из кармана кулон, протянул его Смоллетту:
— Ваше?
— Было мое, — как показалось Громову — неохотно — кивнул собеседник. — Знаете, я только что проиграл эту вещичку в карты какому-то молодому хлыщу… которого мои парни, конечно же, захотели проучить, да я не дал. Проиграл — пусть так и будет, это ведьмино наследство счастья не принесет!
— Ведьмино? — лейтенант хлопнул глазами. — Не понимаю, о чем вы?
Англичанин ухмыльнулся, качнув головой, и, достав грязный носовой платок, шумно высморкался:
— А, вы ж прибыли издалека… Откуда ж вам знать?
Порыв ветра едва не сдул с Громова треуголку, а в лицо плеснули брызги — вовсе не соленые, с моря, — просто пошел дождь, затянув кормовые фонари стоявших у причала судов дрожащим призрачным нимбом.
— Ну и погодка, — повел плечом Смоллетт.
— Может быть, выпьете со мной стаканчик-другой? — отворачиваясь от дождя, предложил молодой человек. — Заодно расскажете мне про ведьм — весьма, знаете ли, любопытно послушать. А? Как вы?
— Стаканчик, говорите? Охотно! — дядюшка Джон просиял лицом. — Только не в этой корчме — тут дороговато, да и не очень уютно, честно сказать. Знаю одну таверну, во-он там на углу, недалеко тут… Идем?
Уже минут через десять Громов вытянул из своего простоватого собеседника практически все, что тот знал о кулоне — по правде говоря, не особенно-то и много.
— Это ведьмино украшение, да, — смачно закусив ром моченым горохом, негромко рассказывал Смоллетт. — У нас ведь тут с неделю назад схватили целых трех ведьм! А у меня племянник служит стражником при городском суде… ну там, где ведьм этих держат, хоть дело это и церковное, да при церкви-то их совсем негде держать, не за алтарем же? Хе-хе-хе!
— Точно — не за алтарем! — заказав еще пару кружек, поддакнул Громов.
— Да уж, да уж… Смотрю — веселый ты человек, Эндрю! И видно, вояка… или моряк… я чувствую! Так?
— Ну так, — молодой человек неохотно кивнул — собеседник что-то не слишком-то быстро пьянел… еще и задавал вопросы — любопытный, блин…
— И кто ты? — не отставал англичанин. — Шкипер? Капрал? Капитан морской пехоты?
— Лытенант я, старшой, — съязвил Громов. — С чего вы вообще взяли, что я военный?
— Х-ха! — Смоллетт неожиданно хлопнул его по плечу и посмотрел прямо в глаза… вовсе не пьяным… ну может, лишь слегка навеселе… взглядом:
— Ты здесь в первый раз, — новые знакомцы давно уже — после второй кружки — перешли на «ты». — Раньше я тебя здесь не видел, а держишься ты, Эндрю, уверенно, лишь иногда поглаживаешь свою шпагу — значит, умеешь неплохо ей пользоваться, и не трус. К тому же — умеешь подчинить себе людей… меня, к примеру.
Однако… Андрей про себя присвистнул, — а этот дядюшка Джон вовсе не так-то и прост!
— Ну и кто ты? Отвечай.
— А про ведьм что-нибудь еще расскажешь?
— Расскажу… обещал ведь.
Молодой человек махнул рукой и поднял кружку:
— Вообще-то я канонир — признаюсь сразу.
— Молодец!!! — собеседник хватанул кружкой об стол… что вовсе не вызвало никакого недовольства обслуги и редкой уже — ввиду позднего времени — публики.
Хотя… может быть, тут именно так и принято было себя вести.
— Молодец, не соврал, — прищурившись, хохотнул Смоллетт. — Вижу, что канонир — вон, все руки в оспинках от пороха.
— Н-да? — Андрей удивленно посмотрел на собственные ладони. — Я как-то раньше и не замечал.
— А я сразу заметил! Впрочем, не только это… — собеседник хитро прищурил правый глаз, от чего стал почему-то похож на большую добрую жабу… хитрую и умную жабу. — Сказать?
— Скажи, коль уж начал, — усмехнулся молодой человек.
— Кафтан у тебя, Эндрю, — с чужого плеча, башмаки жмут — тоже чужие…
— Хм…
— Подожди, не перебивай, — англичанин строго помахал пальцем. — Я к чему это все говорю? Не думай, вовсе не для того, чтоб тебя унизить, Эндрю, — совсем наоборот! Хочу кое-что предложить…
— Так ты про ведьм рассказать обещал! — напомнил Громов.
— Ах да, про ведьм. Этот медальон, что твой парень выиграл, как раз и принадлежал одной из тех трех ведьмочек, схваченных по указанию отца Джозефа Стейнпоула, за колдовство. Все трое, скажу тебе, красивые молодые девки — отец Джозеф… тсс!!!.. скажу тебе, некрасивых на костре жечь не любит. А перед костром велит палачу всех их бить кнутом ежедневно… вот бедолаги и откупаются, кто чем может… Палач-то — зовут его Гарри Рыжие Усы — и проиграл в кости этот медальон моему племяннику Стэну, а уж Стэн его потом — мне. По-родственному, в счет старого долга. Вот… все, что знаю.
Собеседник развел руками и, видно, хотел еще что-то сказать, но лейтенант перебил его довольно-таки невежливо и быстро:
— А как… как выглядела та… гм… ведьма, которой принадлежал медальон?
— Ну-у, Эндрю… откуда ж я знаю — как? Я даже не спрашивал у племянника — кто это, хотя этих трех дев тут все знают, город-то небольшой. Одну зовут Ганта, одна наполовину индеанка, кухаркой у губернатора служила и колдовала против его жены. Вторая — торговка с рынка, Элис, ее еще зовут Элис Зеленщица. Третья — приезжая, она не так уж давно у нас… может, года два… Недолго была замужем за неким Фрэнком Тэлботом, владельцем небольшой каботажной шхуны… он вместе с ней и сгинул еще с полгода назад, в бурю. Тогда многие сгинули.
— А как ее зовут… ну эту, вдову? — взволнованно облизав губы, спросил молодой человек.
Англичанин почесал затылок:
— Да имя такое… мудреное… сразу и не выговоришь.
— Случайно не Бьянка?
— Нет. Говорю же — мудреное, — собеседник задумчиво помотал головой и вдруг улыбнулся. — О! Вспомнил! Андромеда!
— Андромеда? — вскинул брови Андрей. — Действительно, мудреное. А откуда она приехала?
— Откуда-то издалека… то ли из Дании, то ли из Шве… Шлезвиг, что ли… Да я и стран-то таких не знаю! Давай-ка лучше наливай, а!
— Охотно, сэр!
— Сказал же — зови меня просто — дядюшка Джон!
— Слушаюсь, дядюшка Джон! А ну-ка, давай сюда свою кружку!
Вмиг исполнив просьбу, Громов немного помолчал и спросил:
— А могу я взглянуть на этих ведьмочек?
— Хэк! — опростав кружку, крякнул дядюшка Джон. — Вот любопытный-то! Дались они тебе! Хотя… Трудновато это устроить, но… взглянуть, наверное, можешь. Только — издалека. Их — ведьм-то — иногда водят через двор в церковь к вечерне. Вот — со стены, через решеточку и посмотришь.
— Отлично! Спасибо, дядюшка Джо!
— Завтра скажу племяннику, ближе к вечерне к нему и заглянешь. Просто подойдешь к зданию сюда да спросишь у караульного Стэнли Фогерти — он все и устроит.
— Спасибо! — приложив руку к сердцу, от всей души выкрикнул Громов.
— После благодарить будешь, Эндрю… причем — вовсе не за ведьм.
Оглянувшись по сторонам, «дядюшка Джон» заговорщически подмигнул и понизил голос:
— Хорошие канониры, скажу я тебе, в нашей гавани в платье с чужого плеча не ходят! Но тссс!!! — он вдруг приложил палец к губам. — Об этом позже. Я должен посоветоваться с мои капитаном… Мы тебя проверим — на пушках… ага… Готов?
— Да запросто! — лейтенант вальяжно взмахнул рукою и тут же уточнил. — А что за пушки? Двенадцатифунтовки, двадцатичетырех? Или, может, кулеврины, фальконеты, бомбарды? Или у вас карронада есть?
Глянув Андрею в глаза, дядюшка Джон усмехнулся:
— Вижу, я в тебе не ошибся. Да! Твои люди — парни бывалые?
— Более чем!
— И хаживали в море?
— Говорю же — моряки хоть куда! А уж рубаки… Впрочем — тсс!!!
— Славно! — грохнул хохотом собеседник. — Найдется и для них работа. Вот что, сейчас мне уже нужно на судно, а завтра… хотя нет — завтра ты к ведьмам… а потом капитана не будет… Вот что! В воскресенье приходи в эту таверну, если меня не будет, так спросишь дядюшку Джона, боцмана с «Провиденс»… Ты что подавился-то? Ром не в то горло пошел?
— Да нет, просто… везет мне нынче на боцманов!

Беглецы остановились на ночлег там же, в меблированных комнатах на втором этаже портовой корчмы «Ржавый якорь» — выигранных денег как раз хватало на пару ночей. Хватило бы и больше, но — по совету Рамона Кареды — Мартин Пташка благоразумно проиграл большую часть своего выигрыша своим внезапно вернувшимся оппонентам. И правильно сделал — иначе б этот ненастный дождливый вечер вряд ли б закончился столь тихо и благостно.
Громов и Аньеза спали на большой кровати, остальные рядом, на полу, не обращая внимания на богатырский храп Деревенщины Гонсало Санчеса — и проснулись лишь утром от колокольного звона.
— В церкви Святого Михаила благовестят! — пояснил заглянувший в каморку слуга — расторопный веснушчатый малый. — Хозяин спрашивает: что уважаемые господа постояльцы желают на завтрак?
«Господа постояльцы» возжелали на завтрак яичницу с ветчиной и краюху хлеба — причем и то и другое — с доставкой в номер, Громову не очень-то хотелось обсуждать свои дальнейшие планы в присутствии посторонних ушей. Тем более — приходилось говорить по-испански, что вызвало бы явное недоброжелательство и большие подозрения в лояльности славной королеве Анне.
Слуга принес яичницу на большой сковородке — одной на всех, не забыл и про хлеб, и вино, больше напоминавшее забористую ягодную бражку, чем, собственно, и являлось.
— Вот все наши деньги, — сунув руку в карман кафтана, Андрей высыпал на стол все оставшееся серебро — не так и много. — Рамон, Гонсало — пойдете со мною на рынок, купим одежду — самую простую, дешевую. А ты тем временем, — молодой человек посмотрел на Мартина, — спросишь у хозяина ножницы да обстрижешь Аньезу покороче, так, чтоб совсем походила на мальчика. А мы еще ей купим шляпу и жилет.
— Снова стричь? — в непритворном ужасе ахнула девчонка. — Но… вы же меня и так уже обкорнали дальше некуда. Страх какой!
— Ничего, — усмехнулся Рамон. — Волосы не голова — отрастут. А девчонка в нашей компании будет выглядеть слишком уж подозрительно.
— Уж потерпи, солнышко! — улыбнулся Андрей.
Деревенщина Гонсало же ничего не сказал, лишь ласково погладил Аньезу по голове своей огромной ручищей — утешил.
— Все сделаем, — заверил Мартин. — А ножницы я внизу видел — на гвозде висят.
— А можно еще помыться? — Аньеза смущенно махнула ресницами. — А то я пахну, как… Таз только и спросить да кувшин с водою.
Хмыкнув, лейтенант снова посмотрел на мальчишку:
— Спросишь, Мартин?
— Конечно! Спрошу!
— Ну вот и славненько.

Быстро собравшись, Громов, Рамон и Гонсало Деревенщина справились у рыжего слуги о дороге к рынку, вышли из корчмы и, повернув налево, зашагали по главной городской набережной, называемой Бэттери и застроенной симпатичными трех и четырехэтажными домами, своими узкими фасадами чем-то напомнившими Громову знаменитую стокгольмскую площадь Сторторгет. Здесь же, кое-где, среди пальм, виднелись котлованы и недостроенные остовы зданий, у которых копошились рабочие с тачками и мастерками.
— Кирпичи новые, — присмотревшись, недовольно буркнул Рамон. — Видать, есть тут уже мастерская… и даже не одна.

Мартин постриг Аньезу довольно быстро и старался, чтоб вышло покрасивее — все ж таки девчонка, понятно. И все равно приходилось утешать, даже поцеловать пару раз — юноша был бы готов и к гораздо большему количеству поцелуев, да только Аньеза пока ничего лишнего своему юному поклоннику не позволяла — весьма строгих нравов была, хотя и не стеснялась при Мартине мыться, даже командовала, когда воду лить.
Жилистый седобородый старик с морщинистым лицом — хозяин «Ржавого якоря», усевшись за небольшим столом в глубине зала, как раз прикидывал возможные доходы, считая на искусно выточенных из яшмы четках, когда сверху спустился рыжий слуга с ножницами, кувшином и тазом… да так неудачно спустился, что выронил таз, и тот — медный! — со звоном прикатился к хозяйским ногам.
— Ты что там спотыкаешься, дурень? — корчемщик недовольно поднял глаза, маленькие и слегка косые. — Совсем обленился? Давно затрещин не получал? Сейчас получишь. А ну-ка, иди сюда! Вот тебе, вот!
— Господи-и-ин… — уклоняясь от града обрушившихся ударов — а кулаки у хозяина таверны были крепкие, — заканючил слуга. — Я просто хотел доложить… сказать хотел…
— Интересно, что же?
— Ай! Просто эти… ай, ай!
— Да говори же, бездельник!
— Я постоял под дверью, как вы велели…
— Ну? — хозяин наконец отпустил бедолагу, требовательно на него воззрившись. — И что?
— Я думал сначала — они содомиты, — быстро заговорил рыжий. — Ну те двое парней — они, как остались одни — целовались!
— Хо!
— А потом один разделся, и я увидал — он девка! Точно девка, ага!
Трактирщик безразлично повел плечом:
— И что с того, дурень?
— А еще — они говорили про меж собой на каком-то непонятном языке… Думаю, что это — испанский! Певучий такой, раскатистый…
— Так-так… — озадаченно протянул хозяин таверны. — А тебе не послышалось, дурачина?
— Да что я, не знаю, как испанцы говорят?
— Ладно, не канючь! Лучше еще за ними посмотри, послушай… А там видно будет. В конце концов, стражников позвать — бежать недалече.
— Ваша правда, ваша правда, мой господин.

Аньеза и впрямь стала походить на мальчика, о чем ей не преминул сообщить Мартин, тут же об этом и пожалевший: девушка неожиданно покраснела, а в уголках ее больших глаз заблестели слезы:
— Значит — мальчик, говоришь? Так?
— Н-ну…
— А я-то тебе верила! Считала своим другом… и даже больше того… А ты…
— Но Аньеза, милая, я просто хотел сказать — здорово, что все получилось… Нет, в самом деле — теперь тебя никто не узнает, и это…
— Молчи! — несколько успокоившись, девчонка погрозила пальцем и вдруг, еще более покраснев, повесила голову.
— Что?! — вскричал Мартин. — Что еще-то?
— Меня видели голой… нагой…
— Ха! — юноша осторожно взял Аньезу за плечи и заглянул в глаза. — Да, я видел тебя без одежды… Первый раз — когда мы вместе купались, ты сама захотела, кстати… потому что очень красивая… второй раз…
— Помолчи, не о тебе сейчас речь, — вскочив на ноги, девушка подбежала к двери. — Видишь? Чуть-чуть приоткрыта! А я закрывала плотно. Наверное, это тот рыжий слуга… ох, у него такой взгляд нехороший! Недаром про рыжих всегда говорят плохое.
— Ну милая Аньеза… — Мартин не знал, что и сказать. — Подумаешь, подглядывал… ты же красивая, вот он и…
— Не в этом дело, — напряженно поджала губы девчонка. — Он мог слышать, как мы с тобой разговариваем — между прочим, по-каталонски, который для англичан звучит, как кастильский. То есть мы с тобой говорили по-испански… в английском городе!
Глянув в окно, юноша почесал затылок:
— А, вон ты о чем. Думаю, надо про все рассказать сеньору Андреасу!
— Обязательно расскажем! Но до этого… и самим надо тут за всем последить. Эти корчемщики… те еще типы.
Покусав губу, Аньеза выставила вперед левую ногу и приказным тоном промолвила:
— Сделаем так: ты будешь сидеть у окна и запоминать, кто пришел, кто вышел… А я, как появятся посетители, спущусь вниз, посижу и послушаю разговоры.
— Ой, милая… А давай, ты посидишь здесь, а я спущусь и послушаю. Поверь, так будет лучше!

Стенли Фогерти, племянник боцмана Смоллетта, оказался высоким и худым молодым человеком с грустным взглядом наивных голубых глаз и красным, как у закоренелого алкоголика, носом, уныло повисшим почти до самой верхней губы. Перетянутый широкими белыми ремнями мундир — красный кафтан с белыми отворотами и пристегнутыми полами — сидел на нем примерно так же, как беговое седло на старой ослице. Впрочем, несмотря на флегматичную внешность, Стен оказался парнем сметливым и явно благоволившим к своему дядюшке-боцману.
Выйдя на зов стражника из помпезного здания суда, молодой Фогерти, выслушав торопливые пояснения Громова, быстро огляделся вокруг и махнул рукой:
— Да, помню, дядя Джон мне говорил. Ну пошли, парень. Нет, не сюда — тут есть черный ход, туда и двинем.
Проникнув внутрь сквозь небольшие, как видно, предназначенные для прислуги, воротца, Андрей и его проводник прошли по длинному гулкому коридору, по узенькой лестнице поднялись на третий этаж и вышли на широкую стену, опоясывавшую весь двор, в глубине которого виднелась небольшая часовенка или церковь.
— М-да-а-а… — разочарованно протянул лейтенант. — Отсюда я вряд ли кого разгляжу.
— Вот, — без лишних слов стражник вытащил из кармана складную подзорную трубу, которую и протянул Громову.
— Сейчас ведьм поведут в церковь, — пояснил племянник боцмана. — Очистить заблудшие души — ведь уже завтра казнь.
— Завтра? — переспросил молодой человек. — И что с ними сделают? Повесят или утопят?
— Ни то, ни другое, — Фогерти горделиво расправил плечи. — Что мы, хуже других, что ли? Колдуний сожгут на костре на площади перед церковью Святого Майкла.
— Крутовато у вас… — покачал головой Громов.
Стражник покривился и зло сплюнул под ноги:
— А нечего колдовать да наводить порчу! Прав отец Джозеф — этих сожгут, и остальным станет неповадно. Знаете, сколько тут у нас колдуний?
— И сколько же?
— Да почти все бабы, дьявол их разрази!
— Однако… отцу Джозефу работы! — съязвив, Андрей расправил трубу и оглянулся. — А куда смотреть-то?
— Во-он на ту дверь, за кустами. Сейчас их вызовут, слышишь — звонят уже!
Со стороны церкви и впрямь донесся звон. Не малиновый благовест, конечно, а так — пару раз надтреснуто звякнул колокол.
Тут же послышалось громкое звяканье засова и скрип дверных петель…
Первым шел солдат с алебардой, и точно такой же его собрат замыкал шествие… солдат Громов очень хорошо разглядел, что же касаемо всего прочего… Увы! Три женские фигуры оказались закутаны в длинные серые плащи с накинутыми на головы капюшонами, так что разглядеть лица было весьма проблематично.
— Ну… ну повернитесь же… ну хоть чуть-чуть… пожалуйста… — приложив к правому глазу окуляр, умоляюще шептал про себя молодой человек. — Ну… что ж вы…
Идущая позади остальных женщина неожиданно споткнулась, едва не упав, и подскочивший страж грубо подтолкнул ее в спину. Несчастная обернулась… И Громов чуть было не выпустил из рук трубу: милое знакомое лицо, ныне бледное и осунувшееся, синие, как бездонные глубины океана, глаза, каштановая прядь, выбившаяся из-под капюшона… И этот знакомый жест — ущипнуть пальцами мочку уха… вот так…
Сомнений больше не оставалось — Бьянка!!!
Андрей едва сдержался, чтобы не закричать от радости: та, которую он считал погибшей и за кого, без всяких сомнений, отдал бы жизнь, жива! Жива! Жива!! Жива!!! И именно это являлось сейчас главным, все же остальное… все остальное можно было решить… нужно было решить… обязательно!
— Все, парень… давай сюда трубу, хватит! Я и так сильно рискую.
Ведьмы и сопровождавшие их стражи вошли в часовню.
— Спасибо, Стен, — вернув молодому Фогерти подзорную трубу, Громов следом за ним вышел на улицу, еще раз поблагодарив стражника.
— Поблагодаришь лучше дядюшку Джона, — буркнул в ответ тот.
Однако от парочки серебряных монет вовсе не отказался.

Вечером Громов уже был на старом кладбище у дуплистого дуба, дожидаясь Саланко. Как и предполагал лейтенант, сын вождя явился в город не один, а с верными воинами, количество которых пока оставалось тайной — темно, и самого-то Саланко Андрей еле узнал — в длинном, наглухо застегнутом кафтане и шляпе, парень вовсе не напоминал индейца.
— Ну ты и вырядился, — услыхав за спиной шорох, молодой человек резко обернулся.
— Так ходят все бледнолицые, — на лице юного индейца мелькнула улыбка, словно отражение призрачного света луны. — Ты пришел к дубу… Зачем?
— Мне нужна твоя помощь, дружище, — прямо, без обиняков, пояснил Андрей. — Твоя и твоих воинов. Нужно выручить кое-кого… вытащить из здания суда.
Саланко исчез, словно растворился в черном воздухе ночи, теплой и звездной, и Громов уже было подумал, что у этого парня наверняка есть какие-то свои дела — за тем он и явился в Чарльстон, — дела куда более важные, нежели спасение какой-то там ведьмы. Что ж…
— Мы поможем тебе, — молодой воин возник столь же внезапно, как и исчез. — Я и мои воины. Идем!
— Что? Прямо сейчас уже? — удивился Громов.
— Именно сейчас, мой белый брат, — Саланко снова покривил губы той самой призрачно-странной улыбкою. — Чего тянуть? Завтра будут приготовления к казни… мы можем не успеть. Тем более, у нас есть еще кое-кто, с кем нужно бы поквитаться.
— Отец Джозеф?
Сын вождя не ответил, лишь обернулся и, махнув рукой в темноту, тихо спросил Громова:
— Так ты идешь?

Неслышными ночными тенями, скользящими призраками бескрайних прерий маскоги проникли в здание суда с черного хода — просто отжали томагавком дверь, ничуть не потревожив шумно играющих в карты караульных. Впрочем, один из них — бледный тщедушный солдатик с наивным лицом — вдруг прислушался:
— Кажется, сквозняком повеяло.
Услышав эти слова, Саланко остановился у лестницы, подняв руку… Его воины — дюжина или даже полторы, Андрей не считал точно — проворно вскинули луки: понятно, все должно быть сделано тихо, ружей с собой не брали. Сам сын вождя поднял томагавк… Еще пара секунд — и караульных не будет: бледный заморыш упадет с пробитой головой, остальных поразят стрелы…
— Вечно ты за здоровьишко свое переживаешь, Том, — смачно сдавая карты, хохотнул один из солдат. — Лучше бы вина налил, вон фляжка-то…
— Но… на посту же нельзя пьянствовать! — нерешительно возразил тщедушный.
— А мы и не пьянствовать, а просто… погреться. Сам же говоришь — сквозняк!
Послышался громкий хохот, впрочем, индейцы и Громов уже поднялись на третий этаж и вышли на галерею.
— Вон, то здание, напротив часовни, — молодой человек показал рукой.
Саланко кивнул, и в тот же миг призрачно-черные тени, зацепив за стены ременные арканы — лассо, неслышно спустились во двор, залитый лунным светом. И сразу же укрылись в тени, за кустами — возле заветной двери, которую нужно еще было как-то вскрыть — и томагавк здесь не подошел, слишком уж крепким оказались запоры. Откуда-то сверху, с крыши, протяжно крикнула какая-то ночная птица, забила крылами, словно хотела что-то сказать.
— Здесь надежный замок, — тихо промолвил Саланко. — Как ты и говорил, друг.
Громов повернул голову:
— Что будем делать? Искать ключи?
— Зачем искать? Подбирать. У нас ключи с собой… много.
— Я смотрю, вы неплохо подготовились.
— Отец Джозеф хитер и коварен… Но от нас ему не уйти, — в тихом голосе юного воина явственно прозвучала угроза. — Он ответит за мою мать… и за многих. Да, я понимаю — я поступаю не как христианин, но… Я замолю грех в храме Святой Девы Гваделупской.
Что-то звякнуло. Стукнуло. Заскрипело.
Все эти звуки показались Андрею слишком громкими, молодой человек напрягся, в любую секунду ожидая появления часовых. Однако нет, ничего подобного не случилось — увлеченные карточной игрой стражники даже не выглянули во двор. Да и зачем? Что б кто-то из жителей Чарльстона вдруг решил освободить ведьм? Да быть такого не может. Никогда.
Волнуясь, Громов протиснулся в приоткрытую дверь и, оказавшись в темном глухом помещении, тихо позвал:
— Женщины! Эй!
Ответом было молчание, гнетущая тюремная тишина… впрочем, не такая уж и гнетущая. Кто-то тяжело дышал, а вот кто-то вскрикнул — казалось, совсем рядом.
— Да проснитесь же!!!
— Господи… — послышался, наконец, тонкий женский голос, усталый и безнадежный. — Что, уже утро? Уже пора?
— Идите за мной, милые девушки, но только — тсс!!! Ни звука!
— Но… мы еще не молились…
— Так нас в церковь и ведут, Ганта. Помолимся, а уж потом…
— Ой, скорей бы уж все случилось. Говорят, это быстро…
— Ага, быстро… когда тебя поджаривают!
— А, может, нас еще и помилуют? Ведь мы же ни в чем…
— Хватит болтать, дамы! — обернувшись, строго прикрикнул Андрей. — Давайте-ка к стене… Лезьте!
— Что… по этим веревочкам? Я не смогу.
— Тогда вас сожгут. Это больно.
— Делай, как тебе говорят, Элис!
— Но…
— Я вам помогу, дамы… Только держитесь покрепче.
С помощью Громова и маскогов все три колдуньи благополучно взобрались на галерею и зашагали вниз… шедший впереди всех Саланко остановился, прислушиваясь к голосам стражников, затем обернулся и махнул рукой:
— Пошли.
И вот уже улица! Слева — высокое, с фронтоном, крыльцо, справа — деревья. И ветер шумел листвой, и мигали звезды, а полная луна висела над головами беглецов, словно бы усмехаясь — бегите, бегите… а вдруг?
Позади, в коридоре, вдруг послышались шаги:
— Ну я же говорил — сквозняк! О! Так и знал, что дверь закрыть забыли.

Они перевели дух лишь на старом кладбище, среди могильных плит и колючих зарослей боярышника, чертополоха и крапивы.
— Спасибо, друг! — Громов обнял Саланко и похлопал его по плечу. — Если вдруг понадобится моя помощь…
— Не понадобится, — хладнокровно ответил молодой вождь. — Я сделаю свое дело сам. Не сомневайся, друг.
Одна из ведьм вдруг откинула капюшон — красивая, лет тридцати, женщина с черными как смоль волосами — и, подойдя к юному вожаку, взяла его за руку:
— Саланко! Как ты вырос, мальчик.
— Вы знаете меня? — юноша удивленно вскинул глаза.
— Я — Ганта, я знала твою мать, Синюю Тучку, а тебя… тебя помню лишь маленьким… — женщина обернулась к своим подругам по несчастью и повысила голос: — Вот что, девушки, — мы идем с этими людьми, в их племени нас никакой отец Джозеф не сыщет! Слышите, Андра, Элис?
Светало, и Громов шагнул вперед, подставив лицо под свет начинавшегося утра:
— Вы сделали правильный выбор, девушки!
— Можно подумать, он у нас был.
— Впрочем, одна их вас все же пойдет со мной — я так думаю… — подойдя к стоявшей позади всех «колдунье», Андрей сбросил с ее головы капюшон. — Что скажешь, милая Бьянка?
— Господи-и-и… — одними губами прошептала юная баронесса. — Я никогда не верила, что мертвецы возвращаются, но… Нет! Нет! Не может быть!
— Не может, — спокойно согласился молодой человек. — Ты права, милая, — мертвецы не возвращаются. Но я-то не мертвец…
С этим словами Андрей обнял девушку и, прижав к себе, крепко поцеловал в губы…

Ах, эти волосы, каштановые локоны, струящиеся по плечам водопадом, шелковая, тронутая золотистым загаром кожа, синие — как два океана — глаза. Эти чарующе-опасные очи затянули Андрея, словно трясина, и в этой трясине хотелось остаться навсегда.
— Милая моя, милая, — шептал Громов, нежно лаская любимую.
Гладил спинку и стройные бедра, ласкал языком грудь, обнимал, наслаждался — и не мог насладиться никак.
Все мысли обоих давно уже унеслись вверх, к самому небу, и лишь мерно скрипела кровать да слышались стоны — стоны радости, наслаждения и любви.

— Ах, милый, ты знаешь, я до сих пор не верю…
— Я тоже… Но давай уже об этом не будем, а? Лучше расскажи о себе. Как ты тогда спаслась, выбралась, как жила все это время? Как?

Бьянка рассказала все, хоть и нелегко ей было все вспоминать, вновь и вновь переживая ужасную весть о казни любимого. Из храма сектантов ее спасли иезуиты, давно уже мечтавшие разгромить опасную сатанинскую секту. Спасли, но… опасаясь преследований и мести сильных мира сего, Бьянка вынуждена была уехать в Америку, скрыться навсегда, изменив имя — тем более что после смерти Громова ничего в Каталонии ее не держало.
— Я помню, как тебя казнили… И видела твое тело — издалека, конечно — на виселице, в форте на горе Монтжуик. Господи-и-и-и… Если б все знать! А потом… потом я помогла этому мальчику, Жоакину как ты и просил… Он сбежал в Жирону, как мне кажется, вовремя…
— Значит, иезуиты…
— Дон Теодоро Саграна. Мы когда-то договорились с ним… и он не обманул, помог… А потом я узнала про твою смерть.
— И бежала, как могла, далеко… — вздохнул Громов. — И как ты здесь? Как жила? Что делала??
— Я вышла замуж, — тихо промолвила Бьянка. — Конечно же, без любви, но за хорошего человека. Фрэнк Тэлбот, так его звали. Капитан, рыбак… жаль, сгинул в шторм вместе с судном, и тогда… тогда местный священник, отец Джозеф положил на меня глаз… я бы не отказала, знаешь, если б он был нормальный человек, а не… Он любит доставлять боль, получает от этого наслаждение… только от этого, и больше ни от чего. Нет, вру — еще от костров с горящей человеческой плотью! О, сколько женщин и совсем молодых девушек он сжег, наигравшись.
— Да-да, — сев на кровати, Андрей покачал головой и, погладив любимую по плечу, спросил: — Но… я же своими глазами видел, как тебя проткнули мечом. Там, в гробу!
— Это была не я, — слабо улыбнулась Бьянка. — Другая девушка, простолюдинка… Даже Красный Барон не мог так просто казнить баронессу! Просто имитировали казнь… хотя для той бедняжки все было по-настоящему. Меня же они бы держали в башне на горе Монтсеррат, использовали б для забав и оргий… как — уже здесь — пытался отец Джозеф. Он же и обвинил меня в колдовстве.
— Кто б сомневался!
— А донос написал сосед, булочник. Получил потом треть моего дома и сад… Господи, милый! — девушка вдруг встрепенулась, схватив любимого за руку. — Что же теперь будет? Нас ведь будут искать… уже ищут… Наверное, лучше б было уехать с индейцами.
Андрей улыбнулся, успокаивающе погладив Бьянку по щеке:
— Уехать с индейцами мы успеем — у них еще тут есть дела. Но…
— Вижу, у тебя другие планы, милый, — вскинула глаза юная баронесса. — Может, все-таки поделишься ими со мной?
— Конечно же поделюсь, родная. Мы просто вернемся домой.
— Домой?!
— Да! Тут-то нам точно не будет жизни.
Встав, Громов подошел к окну и распахнул ставни, впуская в комнату теплый оранжево-золотистый свет заходящего солнца. Близился вечер, и уже нужно было идти — Андрей знал, куда, и знал — зачем. Вот только рассказать об этом Бьянке он не успел — в дверь осторожненько постучали.
— Не заперто.
— Сеньор… ой!
Заглянувший было в дверь Мартин попятился, наткнувшись взглядом на обнаженную баронессу, быстро прикрывшуюся простыней. Громов проворно оделся:
— Заходи, заходи, парень. Чего хотел?
— Хотел доложить, сеньор! — подросток вошел и поклонился. — Похоже, нас здесь обложили: в таверне полно крепких молодых парней, они много не пьют, не едят, просто сидят, словно бы ожидают приказа. И та-ак на нас с Аньезой смотрели!
— Та-ак — это как? — с усмешкой уточнил Громов.
Мартин раздвинул пальцами глаза:
— Вот так! Будто чудо какое увидели.
— Хм… — Андрей задумчиво почесал голову. — Ладно. Где наши?
— Рядом, в соседней комнате. Дремали, но мы разбудили всех.
— Пусть идут сюда. Немедленно! Уходим сейчас же — через окно. Эх… — отправив мальчишку, Громов посмотрел на Бьянку и скривился.
— Что? Разонравилась? — баронесса обиженно пожала губы.
— Аньеза еще за мальчика сойдет, — протянул молодой человек. — А ты — уже нет. Слишком уж фигурка пленительная.
— Что-что?
— Хотя тебя в платье мужское обрядить… да уж, думаю, ладно. Пойдешь, в чем есть, тем более и кафтанов у нас лишних нету.
Постучав, в дверь вошли остальные — каменщик Рамон Кареда, Гонсало Деревенщина, Мартин с переодетой в мальчишку Аньезой.
— Утром в гавань вошла одна шхуна — называется «Багатель», — словно бы между прочим, промолвил Рамон. — Идет в Новую Англию, в Бостон. Я говорил с одним матросом — он наш, каталонец… В Новой Англии в цене хорошие каменщики, и работы там хватит всем. Только вот, увы, — вздохнув, Рамон повел плечом, — денег у нас на дорогу нет, а просят они недешево.
— Так и Новая Англия — не ближний свет, — улыбнулся Громов. — Ничего, деньги у нас будут, и очень скоро.
— Скоро? Но нас же вот-вот…
— Хватит трещать, уходим! — нетерпеливо перебил лейтенант и, галантно протянув руку Бьянке, подвел девчонку к окну. — Прошу вас, мадам, прыгайте!

Через полчаса вся компания уже расположилась в полутемной, пропитанной запахами рома, табака и пота зале той самой таверны, где Громов уговаривался о встрече со старым Джоном Смоллеттом, боцманом с «Провиденс» — шлюпа, не перенесшего прямой встречи с пушками «Святой Эсмеральды».
Боцман не заставил себя долго ждать, правда, явился не один, а в компании с высоким мужчиной лет сорока, внешность которого вдруг показалась Андрею смутно знакомой. И где они могли видеться? А черт его…
— Это — мой капитан Джереми Лоусон, — усевшись за стол напротив Громова, представил своего спутника дядюшка Джон. — Я сказал ему, что ты — хороший канонир. Увы, только наш шлюп пока что…
— Я знаю, кто заплатит нам за ремонт шлюпа! — недобро прищурился капитан, посмотрев прямо в глаза Андрею. — Я хорошо рассмотрел твою физиономию, парень, — и очень рад нашей встрече! Канонир, говоришь? Ловко ты срубил наши мачты… и вообще — ловко все проделал тогда… — моряк вдруг обернулся и махнул рукой. — Эй, парни!
Тут же вскочило ползала — две дюжины самых гнусных рож, многие с кастетами и ножами.
— Тихо, тихо, тихо! — подняв руки, Громов неожиданно улыбнулся, вполне светски и даже где-то дружелюбно. — Я и в самом деле готов вам заплатить! Затем и пришел.
— Еще бы! И вряд ли уйдешь живым.
— Правда, у меня сейчас совсем нет денег, — не обращая внимания на угрозы, продолжал молодой человек. — Но я знаю, где их взять.
— Так что же до сих пор не взял? — едко переспросил Лоусон.
— Потому что нужна ваша помощь! — выкрикнув, Андрей резко понизил голос и прошептал: — Я знаю, где серебро с «Сан-Хосе», пропавшего испанского галеона.
Капитан «Провиденс» зло покусал губы:
— Про «Сан-Хосе» и мы слышали… Постой-ка! Не хочешь ли ты сказать…
— Именно так! Богатства «Сан-Хосе» здесь, в этой бухте, — еще тише произнес Громов. — Но борту судна под названием «Красный Барон»!
— «Красный Барон»! — не сдержавшись, дотоле молчавший боцман яростно грохнул кулаком по столу. — То-то я и смотрю — они как-то странно себя ведут! Негров продали — да, но табак, как обычно, не взяли, да и вообще мало показываются на берегу… и на ночь отходят к островам, словно чего-то боятся. Теперь понятно — чего! Серебро «Сан-Хосе»! Куш жирный.
— Жирный, — согласно кивнул капитан Лоусон. — Только его еще взять надобно.
— Предлагаю сделать это прямо сегодня, — Громов посмотрел собеседнику в глаза, колючие и неприятные, однако вспыхнувший в них интерес уж никак нельзя было скрыть. — Ведь «Красный Барон» очень скоро может уйти — лови его потом. А так у вас будет и серебро, и судно. Хорошее крепкое судно… вместо требующего ремонта шлюпа. Кстати! Нам ведь понадобится корабль!
— Найдем, — хмуро кивнул моряк и, побуравив Андрея взглядом, поинтересовался: — А что хотите вы?
— Лишь малую толику, — улыбнулся Громов. — И возможность добраться до Новой Англии.
Собеседник неожиданно засмеялся:
— Доберетесь! Шхуна «Багатель» как раз туда и идет — а мы не извозчики, чтоб вас возить… Верно, парни? Да! А что нужно для твоего плана, кроме лихих парней?
— Всего лишь несколько чернильниц да писчая бумага.

Казавшаяся огромной корма красивого трехмачтового судна возвышалась над густо поросшим орешником и камышом островком, подобно башне сказочного замка. Капитан Гаррига встал на рейде близ устья реки Эшли, одной из двух, что омывали весь город. Ночь стояла тихая, лунная, и затаившимся на островке разбойникам было прекрасно видно все судно. Впрочем, разбойниками их, наверное, назвать было бы нельзя — просто военные моряки, солдаты, желавшие немножко подзаработать — по нынешним смутным временам, почему бы и нет?
Кроме своих людей, Громов привел с собой и маскогов — сейчас слишком много зависело от первоначальной ловкости и нахальства. Предложенный Андреем план пришелся капитану Лоусону вполне по душе, все ж таки командир «Провиденс» оказался человеком вовсе не глупым.
— Пора! — дождавшись, когда на корабле затихнут все звуки, молодой человек махнул Саланко рукой.
Сын вождя кивнул в ответ и что-то приказал своим воинам… голые индейцы совместно с добровольцами Лоусона скользнули в море и, не поднимая брызг, поплыли к судну, ловко взбираясь на борт по якорной цепи.
На острове все застыли в напряженном ожидании, так, что слышно было абсолютно все — и клекот хищных ночных птиц, и писк их добычи, и плеск волны о борт «Красного Барона».
Вот послышался слабый крик… Еще один… Потом из черной воды вынырнул мокрый Саланко:
— Все готово, сэр! Можете подниматься.
Армада моряков и солдат на многочисленных шлюпках вмиг окружила корабль, с борта которого уже был спущен трап. Связанные вахтенные постанывали у бортов, впрочем, совсем уж без жертв не обошлось — на палубе валялись и трупы.
Осматриваясь, Громов повел плечом — уже начинало светать, и нужно было поторапливаться. Запертые в носовом помещении матросы, как и судовые офицеры на корме, рано или поздно выбрались бы, тем более что оружия у них было вдоволь. Как и желания сражаться! Еще бы… такой груз.
— Так что с грузом? — Громов подошел к только что выбравшемуся из трюма капитану Лоусону. — Сколько там серебра?
— О! И не сосчитать! — довольно прищурился тот. — Хватит на всех — ты был прав, парень.
— Тогда действуем дальше, по плану.
Капитан кивнул, и Андрей подошел к матросскому кубрику, откуда уже доносились ругательства и крики, правда, до выстрелов дело еще не дошло… но уже подходило. Матросы уже пытались вышибить люк… что им, несомненно, вполне удалось бы, правда, Громов пока опережал события.
— Доброе утро, славные моряки доброго короля Карлоса! — громко, по-каталонски, произнес Громов.
Тут же послышались удары:
— Эй, эй! Выпустите нас отсюда, не то…
— Каждый из вас, славные сеньоры моряки, сейчас получит по сто пиастров… — не обращая внимания на шум, продолжал лейтенант. — В качестве компенсации за конфискованное, ввиду предательства вашего капитана, судно. Вина господина Гарриги в сношениях с врагами короны уже доказана и подтверждается высоким судебным собранием города Чарльстон под председательством местного викария, уважаемого отца Джозефа Стейнпоула.
Слушая вдруг наступившую тишину, Громов улыбнулся — запуганный индейцами до смерти отец Джозеф сейчас подтвердил бы все, что угодно.
— Получив деньги, те из вас, что захотят служить доброй королеве Анне, могут потом вернуться на судно, предварительно обговорив условия с его новым капитаном, сэром Джереми Лоусоном.
Андрей говорил бы и дальше, да не дали.
— И впрямь дадите пиастры?
— Да врут они все! Просто хотят выманить и перестрелять.
— Но и у нас оружие. Готовьте-ка, парни, мушкеты!
— Можете выйти с мушкетами, — усмехнулся Громов. — Или просто прислать кого-нибудь из своих.
И снова тишина — матросы обдумывали предложения, правда, слава богу, не долго — из распахнувшегося люка показался испуганный мальчишка-юнга… за ним вышли на палубу еще с полдюжины человек, остальные щетинились из кубрика мушкетами и абордажными саблями.
— О, Черная Мадонна с горы Монтсеррат!
Юнга не смог сдержать чувств, увидев расставленные здесь же, на палубе, корзины и мешки с серебром. Рядом, за длинным, на скорую руку сколоченным из толстых, предназначенных для ремонта палубы, досок, столом, уже сидели «кассиры» с чернильными приборами и бумагой. Деньги выдавали четко, под роспись — по сто пиастров каждому.
Громову все же удалось уговорить на эту авантюру английского капитана Джереми Лоусона, прекрасно осознававшего, что сто пиастров — это всего два с половиной кило серебра, на полсотни человек — команда «Барона» — получается сто двадцать пять килограммов. А груз-то — десятки тонн!!!!!
— Получили? Распишитесь.
— Но… я не умею писать, сеньорита.
— Тогда я сама запишу, а вы просто поставьте крестик. Значит, Педро Маринес, юнга… Все! Пожалуйте в лодку и ожидайте своих.
— Ого! — пересчитывая монеты, радостно потирали руки матросы. — Похоже, здесь все по-честному!
— Не то что при нашем старом капитане… предателе!
— Получили б мы от него серебро, как же!
— Слава доброй королеве Анне!!!
— Слава!!!
— Эй, парни, а где тут новый капитан?

Все так увлеклись, что едва не пропустили проходившее мимо судно, ту самую шхуну — «Багатель», — что направлялась в Новую Англию. Туда, позвякивая серебром и со слезами простившись с Громовым, и перебрались беглецы — Рамон Кареда, Гонсало Деревенщина, Мартин с Аньезой.
— Жаль, что вы больше не с нами, сеньор Андреас! — не стыдясь, плакал Мартин, да и все остальные — даже прагматик Рамон и вечно невозмутимый Деревенщина тоже шмыгали носами. — Удачи вам, сэр! И счастья.
Они все посматривали на Бьянку, понимая, что дело все — в ней, и все же, наверное, были искренне рады за своего бывшего соратника и друга, ибо хорошо видели, какая радость стояла у того в глазах!
Ну еще бы…
— Может, и нам нужно было с ними? — проводив взглядом уходящую шхуну, тихо спросила Бьянка.
Андрей улыбнулся:
— Нет. Уж мы с тобой, верно, домой. Хотя бы попытаемся…
— Попытаемся?
— Не беспокойся, милая, — обнял любимую молодой человек. — У нас все получится, ведь «Красный Барон» у нас… Да! Чуть не забыл. Возвращаю тебе свой подарок.
Вытащив из кармана цепочку с Тихвинской Одигитрией, Громов повесил ее на грациозную шейку юной баронессы. Любимой. На века.
— Страшно подумать, если б не эта иконка, мы б с тобой так и не встретились. Возможно, уже никогда… — обнимая Бьянку, прошептал молодой человек и, подняв глаза к небу, поблагодарил: — Спасибо тебе, святая заступница Тихвинская!

Уже начинало темнеть, когда все небо заволокло черными тучами, ударили в корму волны, и поднявшийся ветер, словно былинный Соловей-Разбойник, засвистел в снастях. Опытный капитан Лоусон тотчас же приказал сниматься с якоря и идти в бухту. «Красный Барон» дернулся, идя на фок-брамселе и блинде. Город становился все ближе, и примостившейся у бушприта парочке — Андрею и Бьянке — уже стали хорошо видны набережная, помпезное здание городского суда и тонкий шпиль церкви Святого Майкла. Ударившая в нос шальная волна с ног до головы окатила влюбленных. Над из головами вдруг сверкнула молния, ударил гром, а впереди… впереди вдруг возник мост! Огромный трехпролетный вантовый мост через широкую реку! Едущие по нему автомобили с горящими фарами, сворачивали на набережную — почти ту же самую, если не считать пары сине-стеклянных кубиков — деловых и административных центров, над одним из которых горделиво трепетал на ветру звездно-полосатый американский флаг.
— Что ж, пусть так… — яростно прошептал Громов. — Пусть Америка… потом придумаем что-нибудь.
— Что ты там шепчешь, милый? Молишься?
— Чарльстон, штат Южная Каролина, США… Пора плыть, пока все не исчезло, — молодой человек взял Бьянку за руку. — Любимая, ты ведь хорошо плаваешь, верно?
— Да, неплохо.
— Тогда вперед — прыгаем вместе и плывем. Не так тут и далеко, да и волнение не особо сильное…
Девушка с сомнением посмотрела в воду:
— Прыгать? Зачем?!
— Ничего не спрашивай, милая. Просто делай, что я прошу, хорошо?
— Как скажешь, любимый.